Запах жареного лука смешивался с горечью недосказанных слов. Елена стояла у плиты, помешивая в сковороде картошку, и слушала, как рушится её мир.
– Мама считает, что старая баня совсем прохудилась, – говорил Сергей, разминая плечи после работы. – Крыша течёт, печь развалилась. Мы с ней решили, что надо строить новую. Я уже договорился с бригадой, начнут в мае.
– Мы с ней решили, – повторила Елена, не оборачиваясь. – А я где в этом «мы»?
– Ну ты же понимаешь, – он налил себе чай, постучал ложкой о край чашки, как делал всегда, когда нервничал, – это же для всех нас. Летом будем ездить, париться.
– На какие деньги?
– На наши. На те, что откладывали.
Теперь она обернулась. Сергей сидел за столом в своей вечной синей рубашке, которую она гладила каждое воскресенье. Волосы на висках совсем поседели за последний год. Он не смотрел на неё, разглядывал узор на клеёнке.
– На ремонт и поездку к морю, – уточнила Елена. – Мы откладывали на ремонт и на море. Ты обещал мне Сочи в сентябре. Я уже санаторий выбрала.
– Лен, ну подумай сама, – он наконец поднял глаза, и в них было то знакомое выражение, когда он готовился произнести что-то, что считал неопровержимым аргументом. – Мама у нас одна. А поехать мы ещё успеем. Не будь эгоисткой.
Эгоисткой.
Елена выключила плиту. Села напротив мужа. Посмотрела на его лицо, на эти знакомые морщинки у глаз, на родинку над бровью. Тридцать лет она просыпалась рядом с этим человеком. Тридцать лет.
– Сколько нужно денег на баню?
– Ну, с материалами, работой... Около четырёхсот пятидесяти тысяч.
– Это все наши накопления.
– Почти все, – он отпил чай. – Но мама говорит, что это инвестиция. Дача подорожает.
– Дача, которая записана на твою мать.
– Лена, ну при чём тут это? – он раздражённо стукнул чашкой о блюдце. – Мы же семья. Или ты теперь будешь высчитывать, что моё, что твоё?
Она молчала. А потом сказала тихо, почти для себя:
– Тридцать лет я не высчитывала.
Он не расслышал. Или не захотел расслышать. Достал телефон, посмотрел на экран и поморщился.
– Мама звонит. Я отвечу в комнате, тут шумно.
Он вышел из кухни, прижав телефон к уху. Елена слышала сквозь стену его голос, приглушённый, примирительный: «Да, мам, я сказал... Нет, она поймёт... Конечно, конечно...»
Картошка остывала на сковороде. Елена смотрела в окно, на вечерний двор, где горели жёлтые фонари. Где-то далеко играли дети. Жизнь текла своим чередом. А у неё внутри что-то переломилось, тихо и окончательно, как сухая ветка под снегом.
***
Они познакомились в восемьдесят девятом, на заводе «Прогресс», где Елена работала лаборанткой, а Сергей только пришёл после института. Он был серьёзным, застенчивым, носил очки в роговой оправе. Ухаживал долго, нерешительно. Дарил книги. Первый раз поцеловал её у проходной, под снегом, и потом неделю извинялся за свою смелость.
Его мать она увидела на третьем свидании. Валентина Петровна встретила их у подъезда с сумками из магазина. Сергей тут же бросился помогать, забыв про Елену. Валентина Петровна окинула девушку взглядом, быстрым и оценивающим, как врач осматривает пациента.
– Так это и есть та самая Лена? – спросила она, улыбаясь одними губами. – Серёженька столько рассказывал. Ну что ж, заходите, я чай поставлю.
В той маленькой хрущёвке Елена впервые увидела сервиз «Снежинка», белоснежный, с золотой каёмкой, стоящий на самом видном месте в серванте. Валентина Петровна рассказывала, что это подарок от покойного мужа, что сервиз этот чешский, очень дорогой, что им пользуются только по большим праздникам.
– Я его берегу для Серёженьки, – сказала она, наливая чай в обычные граненые стаканы. – Когда женится, передам. Если, конечно, жена будет достойная. Которая ценить умеет.
Тогда Елена не придала этим словам значения. Была влюблена. Сергей был добрым, надёжным. Он обещал заботиться о ней. Обещал счастье.
Валентина Петровна приехала выбирать платье невесты. Привезла с собой две подруги и каталог.
– Вот это, – тыкала она пальцем в фотографию. – Скромное, приличное. А то сейчас все развратницами стали, декольте по пупок. Серёжа мой человек интеллигентный, ему нужна соответствующая жена.
Елена хотела другое платье, с кружевными рукавами и открытой спиной. Но Валентина Петровна так убедительно говорила о приличии и традициях, так жалостливо вздыхала, вспоминая покойного мужа, что Елена сдалась. Сергей сказал: «Мама лучше знает, у неё вкус».
Свадьбу сыграли в девяносто первом. Страна разваливалась, в магазинах пусто, но Валентина Петровна умудрилась достать дефицитную колбасу и красную икру. Села во главе стола, принимала поздравления, как будто это её праздник. Сергей всю ночь бегал между столиками, подливал гостям, а на молодую жену почти не смотрел.
Тогда Елена подумала: ничего, это просто свадьба. Сейчас мы поедем домой, начнётся наша жизнь. Наша.
Но жизнь началась другая.
***
Квартиру купили на Елёнкины деньги. Её отец продал дачу, отдал дочери. Добавили ипотеку. Въехали в двухкомнатную на третьем этаже панельного дома. Елена мечтала обустроить гнёздышко, выбрать обои, повесить свои фотографии. Валентина Петровна приехала на второй день после новоселья с двумя сумками.
– Я вам шторы привезла, – объявила она. – Хорошие, ещё советские, не то что сейчас китайское тряпьё шьют. И скатерть. И вот эту салфетку на телевизор, я сама вязала.
Шторы были коричневые, тяжёлые. Скатерть, клетчатая, пахла нафталином. Но Сергей обрадовался:
– Мам, спасибо! Вот это по-настоящему, с душой. Правда, Лен?
Елена повесила шторы. Постелила скатерть. Положила вязаную салфетку. В их квартире поселился чужой быт.
Аня родилась в девяносто третьем. Роды были тяжёлые, Елена лежала в больнице почти неделю. Когда вернулась домой с ребёнком, Валентина Петровна уже была там. Сидела на кухне, варила бульон.
– Серёженька попросил меня помочь, – сказала она, не поднимая глаз от кастрюли. – Он же на работе с утра до вечера, кто ж за тобой присмотрит? Я тут пока поживу, недельки две.
Две недели превратились в месяц. Валентина Петровна вставала к ребёнку по ночам, кормила из бутылочки, говорила, что Елёна слишком нервная, молоко у неё плохое. Переодевала, купала, пеленала. Когда Елена пыталась взять дочку на руки, свекровь качала головой:
– Отдохни, Леночка. Ты же устала. Я лучше справлюсь, у меня опыт.
Сергей приходил с работы, целовал мать в щёку, брал Аню, играл с ней. Жене доставался поцелуй в лоб и вопрос: «Как дела? Мама сказала, ты весь день проспала».
Елена не спала. Она сцеживала молоко, которое никому не было нужно. Плакала в ванной. Смотрела, как чужая женщина растит её ребёнка.
Когда Валентина Петровна наконец уехала, Елена вздохнула с облегчением. Но через день свекровь позвонила:
– Серёженька, я тут думаю, может, мне к вам переехать совсем? Одной страшно, да и вам помощь нужна.
Сергей посмотрел на жену. Елена покачала головой, резко, отчаянно. Он помялся, потом сказал в трубку:
– Мам, ну давай пока так. Приезжай почаще в гости.
И она приезжала. Каждые выходные. Со своими кастрюлями, советами, причитаниями. Занимала диван в зале, смотрела сериалы, звала Сергея на кухню поговорить по душам. Он шёл. Закрывал дверь. Елена слышала за стеной урывки:
– Она совсем не следит за хозяйством... Аню неправильно кормит... Тебе готовить надо, мужику калорийное...
Когда Ане исполнилось три года, Елена вышла на работу. Устроилась бухгалтером в поликлинику, недалеко от дома. Зарплата маленькая, но своя. Стала откладывать деньги в тайник, в коробку из-под обуви на антресолях. На всякий случай. Сама не знала, на какой.
Аня росла тихой, послушной. Бабушку любила больше мамы. Это Елена поняла, когда дочка в пять лет заявила:
– А бабуля говорит, что ты меня не так одеваешь. И каша у тебя невкусная.
Сергей промолчал. Он вообще всё чаще молчал.
***
Годы шли. Аня окончила школу, поступила в университет в другом городе. Уехала. Звонила редко, больше Валентине Петровне, чем матери. Елена смирилась.
Работа, дом, ужины, телевизор. Иногда Сергей приглашал её в кино, они шли, сидели молча, возвращались. Секс стал редким, механическим. После он сразу отворачивался к стене и засыпал. Елена лежала, смотрела в потолок и думала: вот и всё. Вот она, моя жизнь.
Но было что-то, что держало. Привычка. Страх одиночества. Надежда, что когда-нибудь всё изменится. Что Валентина Петровна состарится, станет слабой, перестанет влезать. Что Сергей наконец увидит жену.
Этого не случилось.
В прошлом году они с Сергеем начали откладывать на ремонт. Обои облупились, линолеум протёрся, смесители текли. Елена мечтала о светлой кухне, о новой ванне, о поездке к морю. Двадцать лет она не была на море. В санатории, куда выдавали путёвки от поликлиники, ездила одна. Сергей говорил: «Мне некогда, работа».
Работа. Вечная отговорка.
А потом наступил этот вечер. Жареная картошка, разговор о бане, слова «мы с мамой решили».
И что-то сломалось окончательно.
***
Ночью Елена не спала. Лежала, слушала, как Сергей сопит во сне. Вспоминала. Белое платье, которое выбрала свекровь. Коричневые шторы. Бессонные ночи с младенцем, которого забирали из рук. Сервиз «Снежинка», так и не перешедший к ней. Тридцать лет.
Под утро она встала, заварила кофе. Села у окна. Город просыпался. Люди шли на работу, вели детей в школу. У кого-то там, за окнами, была своя жизнь. А у неё?
Сергей вышел на кухню, зевая. Посмотрел на жену удивлённо:
– Ты чего не спишь?
– Думала.
– О чём?
– О бане.
Он напрягся.
– Лен, ну не начинай с утра. Я уже договорился с мастерами. Деньги нужны на следующей неделе.
– Хорошо, – сказала Елена.
Он уставился на неё.
– Хорошо?
– Да. Бери деньги. Стройте баню.
Сергей облегчённо выдохнул, улыбнулся.
– Вот и умница. Я знал, что ты поймёшь. Мама будет рада.
– А я хочу развестись, – сказала Елена и допила кофе.
Тишина была такой плотной, что слышно было, как на улице проехала машина.
– Что? – он побледнел. – Ты это... ты серьёзно?
– Очень.
– Но почему?! Из-за бани?! Лена, ты с ума сошла!
Она посмотрела на него спокойно.
– Нет. Я, наоборот, впервые за долгое время в своём уме.
Он сел. Провёл рукой по лицу. Потом вскочил, заходил по кухне.
– Ты это... ну, у тебя климакс, наверное. Гормоны. Сходи к врачу. Почитай в интернете, у женщин в твоём возрасте...
– Мне пятьдесят шесть, Сергей. Климакс давно прошёл.
– Тогда в чём дело?! Я что-то не так сделал? Изменил тебе? Пью? Бью?
– Ты меня не видишь, – сказала Елена тихо. – Тридцать лет ты меня не видишь. Я для тебя просто часть интерьера. Как та вязаная салфетка на телевизоре.
– Бред какой-то! – он замахал руками. – У нас нормальная семья! Дочка, квартира, работа! Что тебе ещё надо?!
– Чтобы ты хоть раз спросил, чего хочу я. Не твоя мама. Я.
Он молчал. Потом выдохнул:
– Лен, ну давай не будем сгоряча. Остынь. Подумай. Поговорим вечером.
– Я уже подумала. Иди на работу, опоздаешь.
Он ушёл растерянный, сбитый с толку. Елена села к телефону, нашла в интернете контакты юриста. Записалась на консультацию.
***
Сергей три дня делал вид, что ничего не происходит. Приходил с работы, ужинал, смотрел телевизор. Не говорил о разводе. Елена тоже молчала. Собирала документы. Делала копии.
На четвёртый день он не выдержал. Вечером, когда она мыла посуду, подошёл сзади, обнял неуклюже.
– Лен, ну хватит дуться. Ну прости, если что не так. Давай забудем этот разговор.
Она высвободилась.
– Я не дуюсь. Я серьёзно.
– Но за что?! Объясни нормально!
Елена обернулась, посмотрела ему в глаза.
– Ты позвонишь сейчас матери и скажешь, что баню строить не будете. Что деньги наши общие, и я не согласна.
Он отступил на шаг.
– Я... я не могу. Я уже слово дал.
– Ей. Не мне.
– Лена, ну пойми, она старая! Ей осталось недолго! Неужели так трудно...
– Ей семьдесят восемь, и она здоровее меня. Каждую субботу на дачу ездит, грядки копает. А ты её жалеешь, как будто она при смерти.
– Ты бессердечная, – выдохнул Сергей. – Я не знал, что ты такая.
– А я не знала, что замужем за маменькиным сынком, – ответила Елена. – Видимо, мы оба ошиблись.
Он побелел, развернулся, хлопнул дверью. Ушёл. Вернулся за полночь. Лёг на диван в зале.
Утром Елена проснулась от шороха. Выглянула из спальни. Сергей сидел на диване с телефоном, говорил шёпотом:
– Мам, я не знаю, что делать... Она совсем на меня не смотрит... Нет, не кричит, молчит... Хуже бы кричала... Да, наверное, ты права... Да, конечно... Приеду завтра...
Он скулил. По-детски, жалобно. Искал утешения.
Елена закрыла дверь. Вернулась в постель. Смотрела в темноту.
Всё. Хватит.
***
Развод оформляли два месяца. Сергей не верил до последнего. Приходил, умолял, потом злился, обвинял. Приводил Валентину Петровну. Та сидела на кухне, плакала в платок, причитала:
– Леночка, милая, ну что ты делаешь! Грех это, семью рушить! Серёженька же без тебя пропадёт!
Елена слушала молча. Потом сказала:
– Валентина Петровна, вы вырастили сына, который в пятьдесят восемь лет не может сам принять решение. Вы его не отпустили. А я больше не могу жить втроём.
Свекровь вскочила, покраснела.
– Как ты смеешь! Я всю жизнь на него положила! Одна растила!
– Вот именно, – ответила Елена. – Одна. И продолжаете. А мне в этом места нет.
Валентина Петровна ушла, хлопнув дверью. Сергей смотрел на жену, как на чужую.
– Ты стала жестокой, – сказал он.
– Я стала честной, – поправила Елена.
Квартира осталась ей. Юрист доказал, что большая часть первоначального взноса была с Елёниных денег, что ипотеку они платили пополам, но последние пять лет Сергей почти не участвовал в расходах на квартиру, отдавал деньги матери на дачу. Суд встал на сторону Елены. Она выплатила Сергею его долю, заняла у подруги, взяла кредит.
Он съехал к матери. Забрал вещи, книги, свою старую удочку. Стоял в прихожей, оглядывался. Может, ждал, что она скажет: «Останься». Но Елена молчала. Он ушёл.
Дверь закрылась. Тишина.
Елена прошла по квартире. Сняла коричневые шторы, выкинула. Сняла вязаную салфетку с телевизора, отнесла на помойку. Убрала клетчатую скатерть. Осталась пустая квартира. Но она дышала свободой.
***
Первые недели были странными. Елена просыпалась одна, готовила кофе на одного, ужинала в тишине. Не надо было слушать телевизор на полную громкость. Не надо было гладить синюю рубашку. Не надо было отвечать на вопрос: «Что на ужин?»
Она приходила с работы, садилась у окна, смотрела на город. Читала книги, которые купила и не читала годами. Записалась на курсы итальянского языка. Давно мечтала, ещё с молодости, но всё откладывала. Сергей говорил: «Зачем тебе, ты же никогда в Италию не поедешь».
Теперь поеду, думала Елена. Обязательно поеду.
На курсах было человек пятнадцать. Женщины её возраста, пара студентов, пожилой мужчина. Преподавательница, Марина Сергеевна, говорила с акцентом, шутила, раздавала распечатки. Елена старательно записывала: «Buongiorno. Come stai. Grazie».
После занятия к ней подошла одна из слушательниц, Ирина, рыжая, полная, весёлая.
– А давайте вместе повторять! Я одна никак не запоминаю. Может, в кафе посидим, позанимаемся?
Они сидели в маленькой кофейне на углу, пили капучино, смеялись над своими ошибками в произношении. Ирина рассказала, что развелась три года назад, вырастила двоих детей, теперь хочет пожить для себя.
– Тридцать лет я была мамой, женой, снохой, – говорила она. – А кто я сама, забыла. Вот сейчас вспоминаю.
Елена слушала и узнавала себя.
– Тебе одной не страшно? – спросила она.
– Сначала было, – призналась Ирина. – Ревела по ночам. Думала, всё, пропаду. А потом поняла: страшнее было жить с человеком и быть одинокой. Вот это по-настоящему страшно.
Они встречались раз в неделю. Болтали, делились. Ирина стала подругой. Первой настоящей подругой за много лет.
***
Аня позвонила через месяц после развода. Голос был холодным.
– Мама, бабушка мне всё рассказала. Как ты могла?
Елена вздохнула.
– Аня, это сложно...
– Что сложного? Папа всю жизнь тебя обеспечивал! А ты взяла и выгнала его! Из его же квартиры!
– Из моей квартиры. Купленной на мои деньги. И обеспечивала я себя сама, с двадцати трёх лет.
– Ты всегда была эгоисткой! – голос дочери дрожал. – Всегда думала только о себе! Бабуля права!
Елена закрыла глаза. Больно было. Очень.
– Я не жду, что ты поймёшь сейчас, – сказала она тихо. – Может, когда-нибудь поймёшь. А может, нет. Но я не могла больше.
– Ты разрушила семью!
– Семьи там не было уже давно, Ань. Была видимость.
Дочь повесила трубку. Елена сидела с телефоном в руках, и слёзы текли сами. Она думала, что слёз не осталось. Но они были. Для дочери всегда найдутся.
Через неделю Аня написала SMS: «Приеду через месяц. Поговорим». Елена ответила: «Хорошо. Жду».
***
Летом Сергей позвонил. Голос глухой, усталый.
– Лен, нужно забрать твои вещи с дачи. Там ещё твоя лопата и резиновые сапоги.
– Хорошо. Я заеду.
– Не надо, – быстро сказал он. – Я привезу. В субботу. К десяти.
Он не хотел, чтобы она видела дачу. Новую баню. То, на что ушли их деньги.
В субботу он приехал ровно в десять. Постарел. Спина сутулая, под глазами тёмные круги. Протянул пакет с сапогами и лопатой.
– Вот. Всё.
– Спасибо.
Они стояли у подъезда. Молчали. Потом Сергей сказал:
– Баню достроили. Хорошая получилась.
– Я рада.
– Мама приглашает тебя приехать. Посмотреть.
Елена усмехнулась.
– Правда?
Он опустил глаза.
– Ну... я сказал, что было бы правильно. Всё-таки столько лет вместе прожили.
– Передай, что я занята.
Он кивнул. Развернулся. Пошёл к машине. Елена окликнула:
– Серёжа.
Он обернулся.
– Ты счастлив?
Он молчал. Потом пожал плечами.
– Не знаю. А это важно?
– Раньше было важно, – сказала Елена. – Для меня. Теперь нет.
Он уехал. Она поднялась домой, поставила сапоги в шкаф, лопату на балкон. Заварила чай. Села у окна с книгой. Итальянский учебник. Через два месяца Марина Сергеевна обещала организовать поездку в Рим для всей группы. Елена уже начала откладывать деньги.
***
Осень пришла дождливая, серая. Елена ходила на работу, на курсы, встречалась с Ириной. Жизнь текла размеренно, тихо. Без потрясений. Но и без той пустоты, что была раньше.
Как-то в октябре, возвращаясь с работы, она зашла в магазин «Весна» за продуктами. Магазин был старый, ещё советский, с облупленной вывеской и скрипучими тележками. Но рядом с домом, удобно.
Елена стояла у прилавка с молочными продуктами, выбирала творог, когда услышала за спиной знакомый голос:
– Леночка! Какая встреча!
Обернулась. Валентина Петровна. В том же бордовом пальто, что носила лет десять. Причёсана, накрашена. Улыбается сладко, но глаза холодные.
– Здравствуйте, – сказала Елена ровно.
– Здравствуй, здравствуй, – свекровь придвинулась ближе, оглядела Елену с ног до головы. – Ой, а ты похудела. Не заболела?
– Нет. Просто меньше стала есть.
– Ну да, конечно, – Валентина Петровна вздохнула. – Одной-то готовить не для кого. Грустно, наверное?
Елена положила творог в корзинку, взяла кефир.
– Нормально.
– Нормально, говоришь, – свекровь покачала головой. – А Серёженька мой совсем извёлся. Худой, бледный. Я ему каждый день супчик варю, котлетки. Но он всё равно плохо ест. Переживает.
– Мне пора, – Елена двинулась к кассе.
Валентина Петровна пошла следом.
– Ты не спросишь, как он?
– Вы только что рассказали.
– Леночка, ну зачем ты так? – голос стал вкрадчивым. – Ну поговорим по-человечески. Сколько можно дуться? Ты же не девочка, в твои годы надо думать о будущем.
Елена остановилась. Повернулась.
– О каком будущем?
– Ну как же, – свекровь улыбнулась шире. – Ты теперь разведёнка. Никому не нужная. Женщина в годах, да ещё и с характером. Думаешь, очередь из мужиков стоит? Б/у вещь, да ещё поломанная. Кому такая надо?
Несколько покупателей оглянулись. Валентина Петровна говорила негромко, но внятно. Так, чтобы слышали.
– А мой Серёженька, – продолжала она, – он добрый. Простит. Мы с ним обсуждали. Если ты извинишься, попросишь как следует, он, может, и вернётся. Хотя, конечно, после такого позора не знаю... Но он человек милосердный. Пожалеет.
Елена молчала. Смотрела на эту женщину, накрашенную, самодовольную. Видела торжество в её глазах. Победу.
И вдруг поняла, что ей не больно. Совсем. Только холодная ясность.
– Валентина Петровна, – сказала она спокойно, – вы знаете, что самое страшное?
Свекровь моргнула.
– Что?
– Самое страшное, что вы сами себя обманываете, – Елена говорила тихо, но каждое слово звучало чётко. – Вы думаете, что выиграли. Что забрали сына обратно. Но посмотрите правде в глаза. Ему пятьдесят восемь. Он пожилой, уставший мужчина, который так и не стал взрослым. Вы вырастили из него не мужа, не отца. Вы вырастили вечного ребёнка, который в свои годы не может принять решения без мамы.
– Как ты смеешь...
– Я досказываю, – перебила Елена. – Вам не сына нужно было. Вам нужна была власть. Нужен был кто-то, кто будет зависеть от вас. Кто никогда не уйдёт. И вы его сломали. Изуродовали. А потом удивляетесь, почему он несчастлив.
Валентина Петровна побелела.
– Ты... ты...
– И знаете, что я поняла? – продолжала Елена. – Мне не жалко его. Мне жалко того мальчика, которым он был когда-то. До того, как вы решили, что он ваша собственность. Мне жалко те годы, что я потратила, пытаясь разглядеть в нём мужчину. Но мужчины там не было. Был испуганный ребёнок в теле взрослого.
– Замолчи!
– А вы, – Елена смотрела прямо в глаза свекрови, – вы не победили. Вы просто осталась в той же клетке, что и тридцать лет назад. С той разницей, что теперь вы в ней вдвоём. И никто из вас не счастлив. Потому что счастье не в том, чтобы кем-то владеть. Оно в том, чтобы отпустить.
Валентина Петровна открыла рот, но слов не нашлось. Лицо её перекосилось. Она резко развернулась и пошла к выходу, забыв про покупки.
Елена проводила её взглядом. Потом подошла к кассе, расплатилась, вышла на улицу.
Дождь закончился. Выглянуло солнце. Елена шла к дому, и на душе было легко. Впервые за долгое время, по-настоящему легко.
***
Аня приехала в ноябре. Похудевшая, нервная. Села на кухне, пила чай молча.
– Я у бабушки была, – сказала она наконец. – У них на даче.
– Как там?
– Тесно. Душно. Папа спит на раскладушке в сарае, бабушка не пускает его в дом, говорит, что он храпит. Он стал какой-то... серый. Молчит всё время.
Елена кивнула.
– А баня?
– Стоит. Красивая. Они ни разу не топили. Бабушка говорит, жалко дрова тратить.
Аня подняла глаза на мать.
– Мам, я не понимала. Прости.
– Не надо, – Елена накрыла ладонью руку дочери. – Ты не могла понять. Ты выросла в этом. Для тебя это было нормой.
– Но теперь я вижу, – Аня сглотнула. – Вижу, как он превратился в тень. Как она командует им. Как он соглашается на всё. И мне страшно, мам. Страшно, что я такая же. Что я не умею отказывать. Что я всегда делаю то, что от меня ждут.
– Ты не такая, – Елена сжала её пальцы. – Ты уже увидела. А это самое главное.
Они сидели, пили чай. Говорили. Впервые за много лет, по-настоящему говорили.
Аня осталась ночевать. Утром, за завтраком, спросила:
– А ты не жалеешь?
– О чём?
– О разводе. О том, что одна.
Елена задумалась.
– Знаешь, я не одна. Я просто без того, кто делал меня одинокой.
Дочь кивнула.
– Ты сильная.
– Нет, – Елена улыбнулась. – Я просто устала быть слабой.
***
Зима пришла мягкая, снежная. Елена записалась в бассейн. Плавала по субботам, смотрела, как солнце пробивается сквозь матовые окна, и думала о лете. О Риме. О Колизее, который она увидит своими глазами.
Марина Сергеевна раздала анкеты для визы. Елена заполнила, отдала документы. Ирина прыгала от радости:
– Представляешь, мы поедем! В Италию! Я всю жизнь мечтала!
– И я, – призналась Елена.
– Давай там мороженое есть каждый день! И пить вино! И гулять до утра!
– Давай, – засмеялась Елена.
Она чувствовала себя молодой. Нелепо, странно, но она чувствовала, как внутри что-то оживает. Как будто тридцать лет она спала, а теперь проснулась.
Однажды, в декабре, возвращаясь из бассейна, она проходила мимо парка. Остановилась передохнуть на скамейке. Смотрела, как дети катаются с горки, как старушки кормят голубей.
И вдруг увидела его.
Сергей шёл по аллее, медленно, сутуло. Вёз перед собой инвалидную коляску. В коляске сидела Валентина Петровна, закутанная в плед, бледная. Сергей что-то говорил ей, она отвечала, махала рукой недовольно.
Елена смотрела. Сергей поднял голову, их взгляды встретились.
Он остановился. Стоял, держась за ручки коляски. Смотрел на бывшую жену. Лицо его было пустым. Усталым. Старым.
Валентина Петровна что-то спросила, дёрнула его за рукав. Он не ответил. Продолжал смотреть на Елену.
Она видела в его глазах вопрос. Или мольбу. Или просто признание.
Елена кивнула ему. Коротко, без улыбки. Просто кивнула. Как знакомому. Как человеку, которого когда-то знала.
Потом встала, поправила сумку на плече, пошла к парковке, где стояла её машина. Старенькая, но своя. Купленная на собственные деньги.
Не оглянулась.
***
Новый год Елена встретила с Ириной и ещё двумя подругами с курсов. Накрыли стол, выпили шампанского, смеялись, строили планы.
В полночь, когда бой курантов разнёсся по квартире из телевизора, Елена вышла на балкон. Город сверкал огнями. Где-то взрывались фейерверки. Люди кричали, поздравляли друг друга.
Она стояла, смотрела на всё это. Думала о том, сколько лет ей понадобилось, чтобы решиться. Сколько слёз, бессонных ночей, сомнений.
Но она решилась.
И теперь стояла здесь, на балконе своей квартиры, свободная. Одинокая, может быть. Но не одна. Потому что с ней была она сама. Настоящая. Не та, что подстраивалась, молчала, терпела. А та, что просыпалась каждое утро и знала, зачем живёт.
Телефон завибрировал. Сообщение от Ани: «С Новым годом, мама. Люблю тебя. Спасибо, что показала мне, что такое смелость».
Елена улыбнулась. Написала: «И тебя, дочка. Приезжай весной, покажу тебе Рим на фотографиях».
Ирина высунулась на балкон:
– Лен, ты чего там? Замёрзнешь! Иди, тортик режем!
– Иду, – Елена обернулась.
Но прежде чем войти, она ещё раз посмотрела на город. На огни. На небо, где между облаками проглядывали звёзды.
Тридцать лет она жила в темноте. Теперь был свет.
И это было только начало.
***
Весной виза пришла. Елена уложила чемодан, купила новые туфли, перечитала путеводитель по Риму. Ирина звонила каждый день, взволнованная, счастливая.
В аэропорту, перед посадкой, Елена получила SMS от неизвестного номера: «Мама умерла. Похороны в субботу. Сергей».
Она стояла с телефоном в руках. Пассажиры проходили мимо к стойке регистрации. Голос по громкой связи объявлял посадку на рейс до Рима.
Елена посмотрела на экран. Потом выключила телефон, убрала в сумку.
Пошла к стойке.
Ирина ждала её у выхода на посадку, размахивала билетом.
– Ну что, готова?
– Готова, – ответила Елена.
Они прошли в самолёт. Сели у окна. Самолёт взлетел, и Елена смотрела, как внизу уменьшается город. Её город. Где она прожила всю жизнь. Где была замужем, растила дочь, работала. Где плакала, терпела, надеялась.
И где наконец научилась отпускать.
Рим встретил их солнцем, шумом, запахом кофе и базилика. Елена шла по древним улицам, смотрела на Колизей, бросала монетку в фонтан Треви. Ела мороженое, пила вино, смеялась.
Жила.
Вечером, сидя в маленьком кафе на площади Навона, она достала телефон. Включила. Несколько пропущенных от Сергея. Голосовое сообщение.
Послушала.
Голос его был сломленным, потерянным: «Лена, мама умерла. Я... я не знаю, что делать. Я один. Пожалуйста, позвони. Пожалуйста».
Елена удалила сообщение. Положила телефон на стол. Посмотрела на Ирину, которая фотографировала уличных музыкантов.
– Знаешь, – сказала она, – когда-то мне казалось, что я не смогу без него. Что я не выживу одна.
– А теперь? – спросила Ирина.
– А теперь я знаю, что выжить можно. И даже не выжить, а жить. По-настоящему.
Они чокнулись бокалами с вином. Солнце садилось за крыши Рима, окрашивая небо в розовый и золотой. Музыканты играли что-то весёлое, итальянское. Люди смеялись, целовались, жили.
И Елена жила вместе с ними.
Не оглядываясь назад.
***
Когда через две недели она вернулась домой, квартира встретила её тишиной. Но это была другая тишина. Не пустая, не давящая. Спокойная.
На автоответчике мигала лампочка. Пять сообщений. Все от Сергея. Она не стала слушать. Стёрла.
Разложила вещи, поставила чайник. Села у окна с фотографиями из поездки. Колизей, Ватикан, улочки Трастевере. Она там, улыбающаяся, счастливая. Рядом Ирина, Марина Сергеевна, другие женщины из группы. Все они, свободные, живые.
Позвонила Аня.
– Мам, ты вернулась? Как съездила?
– Потрясающе. Покажу фотографии, когда приедешь.
– Мам, ты знаешь про бабушку?
– Знаю.
– Папа звонил мне. Он... он плохой какой-то. Просил передать тебе, чтобы ты позвонила.
Елена помолчала.
– Аня, я не позвоню.
– Но он же...
– Ань, послушай. Я тридцать лет была рядом. Утешала, поддерживала, надеялась. Я сделала всё, что могла. Больше я не могу. И не хочу. Это его жизнь. Его выбор. Он всегда выбирал не меня. И сейчас он пожинает то, что посеял. Это жестоко?
– Нет, – после паузы ответила Аня. – Это честно.
– Вот именно.
Они помолчали.
– Мам, а ты счастлива?
Елена посмотрела в окно. На вечерний город, на огни, на жизнь, которая текла там, за стеклом.
– Знаешь, я впервые за много лет не задаю себе этот вопрос. Я просто живу. И мне хорошо. Это, наверное, и есть счастье.
– Я рада, – голос дочери дрогнул. – Я так рада за тебя, мам.
– Спасибо, солнышко. Приезжай к нам на следующие курсы. Марина Сергеевна планирует осенью во Флоренцию. Поедем вместе?
– Поедем, – засмеялась Аня. – Обязательно.
Они попрощались. Елена выключила телефон.
Заварила себе травяной чай, того самого, что купила в Риме на рынке. Села у окна. Город засыпал. Где-то там, в соседнем районе, в старой хрущёвке, Сергей сидел один. Разбирал вещи матери. Плакал, может быть. Звонил кому-то, искал утешения.
Раньше она бы побежала. Раньше она бы думала: «Он же страдает. Он же один. Как я могу его бросить?»
Теперь она знала: она не бросила. Она просто перестала тонуть вместе с ним.
***
Месяцы шли. Лето сменилось осенью. Елена работала, ходила на курсы, встречалась с подругами. Жила обычной, простой жизнью. Без драм, без потрясений. Но с ощущением, что она на своём месте.
Однажды в сентябре, когда она выходила из поликлиники после смены, к ней подошёл мужчина. Лет шестидесяти, седой, подтянутый. Улыбнулся.
– Простите, вы Елена Викторовна?
– Да, – она остановилась, удивлённо.
– Я Михаил Борисович. Мы с вами в одном доме живём. Я вас часто вижу, вы утром в бассейн ходите.
– А, да, возможно.
Он помялся.
– Я тут подумал... Не хотите как-нибудь вместе прогуляться? Или кофе выпить? Просто поговорить. Я недавно овдовел, друзей мало. А вы кажетесь интересным человеком.
Елена посмотрела на него. Обычный мужчина. Не красавец, не принц. Просто человек, который предлагает компанию.
– Я подумаю, – сказала она.
– Хорошо, – он кивнул. – Я не настаиваю. Просто если захотите, я на втором этаже, квартира четырнадцать.
Он ушёл. Елена смотрела ему вслед, и в груди что-то тёплое шевельнулось. Не влюблённость. Просто любопытство. Интерес.
Может быть, когда-нибудь она действительно зайдёт к нему на чашку кофе. А может, нет. Но главное, что теперь это был её выбор. Только её.
***
Флоренция осенью была золотой. Елена стояла на мосту Понте Веккьо, смотрела на реку Арно, на старинные здания, на небо, такое высокое и чистое.
Рядом стояла Аня. Они приехали вместе, мать и дочь. Впервые за много лет, просто вдвоём.
– Красиво, – сказала Аня тихо.
– Очень.
– Мам, а папа звонил мне перед отъездом.
Елена не ответила. Смотрела на воду.
– Он сказал, что продаёт дачу. Что больше не может там быть. Что всё напоминает о бабушке.
– Это его решение.
– Он спросил, не хочешь ли ты встретиться. Поговорить.
– Нет, – Елена повернулась к дочери. – Не хочу. Аня, я не злюсь на него. Я даже не обижаюсь больше. Просто нам не по пути. Мы шли вместе долго, но в какой-то момент дороги разошлись. Он выбрал свою. Я, свою.
– Ты его простила?
Елена задумалась.
– Знаешь, прощение, это когда ты отпускаешь обиду. Но я не держу обиды. Я просто отпустила его. Всего, целиком. С его выбором, его жизнью, его болью. Это больше не моё.
Аня обняла мать.
– Я горжусь тобой.
– А я тобой, – Елена прижала дочь к себе. – Ты нашла в себе силы увидеть правду. Это дорогого стоит.
Они стояли на мосту, обнявшись. Туристы проходили мимо, фотографировались, смеялись. Жизнь текла своим чередом.
А у Елены было всё, что нужно. Дочь рядом. Свобода в душе. Будущее впереди.
Вечером, в гостиничном номере, когда Аня уснула, Елена вышла на балкон. Флоренция мерцала огнями. Прохладный ветер трепал волосы.
Она думала о том, сколько женщин живут, как жила она. Терпят, надеются, ждут. Жертвуют собой ради иллюзии семьи. Забывают, кто они такие, чего хотят. Растворяются.
Она думала о Сергее. О том испуганном мальчике, которым он был всегда. О Валентине Петровне, которая держала его из страха одиночества. О себе, которая тридцать лет пыталась разорвать эту связь и не могла.
Пока не поняла: разорвать нужно было не их связь. А свою. С ними обоими.
Телефон завибрировал. Сообщение от Ирины: «Как там во Флоренции? Мы тут с девочками собираемся на Новый год в Прагу. Поедешь?»
Елена улыбнулась. Написала: «Конечно. Уже жду».
Села на балконе, укрылась пледом. Открыла книгу, которую взяла с собой. Читала, и мысли текли спокойно, размеренно.
Она больше не думала о том, что будет завтра. Не строила планов на десятилетия вперёд. Не загадывала.
Она просто жила. День за днём. Впервые за долгие годы, жила для себя.
И это было самым большим счастьем, которое она могла себе подарить.
***
Когда они вернулись из Флоренции, Елена зашла в магазин «Весна». Тот самый, где была последняя встреча с Валентиной Петровной. Взяла корзинку, пошла по рядам.
У прилавка с овощами стоял Сергей.
Он не заметил её сразу. Выбирал помидоры, медленно, неуверенно. Постарел ещё больше. Волосы почти белые. Плечи опущены.
Елена могла уйти. Развернуться, пройти в другой ряд. Но она не стала.
Подошла. Взяла огурцы. Он поднял голову, увидел её.
Замер.
– Лена.
– Здравствуй, Серёжа.
Они стояли молча. Вокруг люди толпились, выбирали продукты, разговаривали.
– Я звонил, – сказал он тихо. – Ты не отвечала.
– Я была в Италии.
– Да, Аня говорила.
Снова молчание.
– Мама умерла, – выдохнул он.
– Я знаю. Соболезную.
Он кивнул. Смотрел на помидоры в руках.
– Я продаю дачу. Баню так и не затопили ни разу.
– Жаль.
– Да, – он усмехнулся горько. – Жаль.
Елена положила огурцы в корзинку. Собиралась уходить, но он окликнул:
– Лен, подожди.
Обернулась.
– Я хотел сказать... Прости. За всё. Я понял, но слишком поздно.
Она посмотрела на него. На этого человека, с которым прожила полжизни. Когда-то любила. Потом ненавидела. Потом просто устала.
– Серёж, я не держу зла. Правда. Но я не могу сказать, что всё хорошо. Потому что это было неправильно. Ты выбрал не меня. Много раз. Каждый раз. И я приняла это. Теперь живу дальше.
– А я не знаю, как жить, – признался он. – Без мамы. Без тебя. Один.
Елена вздохнула.
– Тебе пятьдесят восемь. Пора научиться. Не для кого-то. Для себя.
– Ты права, – он кивнул. – Наверное.
Они попрощались. Елена пошла к кассе. Не обернулась.
Вышла из магазина, села в машину. Поехала домой.
По дороге думала: странно, как всё оборачивается. Раньше она мечтала, чтобы он понял, осознал, попросил прощения. Теперь это случилось. Но ей уже было всё равно.
Не потому что злилась. А потому что шагнула дальше.
***
Зима снова пришла со снегом и морозом. Елена украсила квартиру к Новому году. Поставила маленькую ёлку, развесила гирлянды. Позвала Ирину, Марину Сергеевну, ещё нескольких подруг. Накрыла стол.
Они сидели, смеялись, рассказывали истории. Марина Сергеевна объявила, что весной планирует поездку в Венецию. Все зашумели, обрадовались.
– Лен, а ты поедешь? – спросила Ирина.
– Конечно, – улыбнулась Елена. – Как я могу пропустить Венецию?
В полночь они вышли на балкон, смотрели фейерверки. Город сверкал, шумел, жил.
Елена стояла, обнявшись с подругами, и чувствовала себя на своём месте.
Она прошла долгий путь. От девочки, которая верила в сказки, до женщины, которая научилась жить без иллюзий. От жены, которая растворилась в муже, до человека, который нашёл себя.
Было больно? Да.
Было страшно? Очень.
Но она прошла.
И теперь стояла здесь, свободная, живая, настоящая.
Телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера: «Елена Викторовна, это Михаил Борисович из четырнадцатой квартиры. Поздравляю с Новым годом. Если захотите когда-нибудь прогуляться, буду рад».
Елена прочитала. Улыбнулась. Написала: «Спасибо. Хорошо. Может быть, в январе?»
Ответ пришёл быстро: «С удовольствием».
Она убрала телефон. Посмотрела на небо, где между облаками проглядывали звёзды.
Жизнь продолжалась.
Её жизнь.