Дверь захлопнулась с такой силой, что на полке позвякали фарфоровые кошки подарок мамы на новоселье. На пороге, загородив собой весь свет из подъезда, стояла она. Лидия Петровна. Свекровь. На колесиках тащила огромный, видавший виды чемодан цвета увядшей хлорки, в руке — сетчатая авоська, оттягивающая пальцы до побеления, набитая банками с солеными огурцами.
Что стоишь? — ее голос, хрипловатый от долгой дороги и привычки командовать, разрезал тишину нашей прихожей. — Помоги чемодан занести. Что, не видишь, что ли?
Я стояла, вцепившись пальцами босых ног в прохладный паркет, в своих домашних шортах и растянутой футболке мужа. Из кухни доносился запах кофе — только что налила себе чашку, мечтая о тихом утре.
Лидия Петровна… мы не ждали. Саша… он на работе.
А я к сыночку приехала жить, — она отчеканила, как будто зачитывала приговор. Протащила чемодан через порог самой, оставив на светлом дереве черную царапину. Осмотрела прихожую, ее взгляд скользнул по нашей свадебной фотографии, по зеркалу в раме из мореного дуба, по моим туфлям, аккуратно стоящим у стены. Поморщилась. — Жить, поняла? Там, в деревне, одна осталась, сырой дом, соседи — непутевые. Надоело. Решила к Сашеньке.
Она говорила «к Сашеньке», но смотрела на меня. Ее глаза, маленькие и очень светлые, как два кусочка льда, оценивали, вычисляли, присваивали.
Но… но здесь всего две комнаты, Лидия Петровна. Мы не договаривались… Саша ничего не говорил.
А он и не знал. Сюрприз, — в ее голосе прозвучало что-то вроде злорадства. Она скинула платок, встряхнула короткой, туго завитой седой шевелюрой. — Что, не обрадовалась? Мать мужа в дом приехала. Это святое. Водички мне дай, горло пересохло.
Я, как во сне, поплелась на кухню. Сердце колотилось где-то в висках. Жить. Святое. К Сашеньке. Фразы крутились в голове, не находя выхода. Я налила ей стакан воды. Она выпила залпом, поставила стакан на стол с таким стуком, что я вздрогнула.
Покажи, где я буду.
Где вы будете? — эхом повторила я.
Жить-то, спать! Где спальня ваша? Вон та дверь? — она уже направилась к нашей спальне.
Инстинктивно я шагнула, преградив ей путь. — Нет, Лидия Петровна. Это наша с Сашей комната. Вторая комната — кабинет. Там диван-книжка, но…
Но что? — она подошла вплотную. От нее пахло дорогой, поездом, дешевым одеколоном и безапелляционностью. — Кабинет? Сашеньке что, дома работать надо? Пусть на работе работает. А диван — в самый раз. Мне много не надо. Поживу у сыночка, помогу вам по хозяйству. А то тут, я смотрю, пыль на комоде. И цветы эти ваши завяли, поливать некому.
Это было уже слишком. «Пыль на комоде». Она провела пальцем по поверхности тумбочки у зеркала, показала мне серый след. Моя тихая крепость, наше гнездышко, которое мы с Сашей собирали три года по крупицам, в которое вложили всю зарплату, все мечты, — оно было атаковано, оценено и найдено неидеальным за десять секунд.
Лидия Петровна, — голос мой дрогнул, но я выпрямилась. — Вы не можете просто взять и приехать жить. Это наша с Сашей квартира. Нам нужно обсудить. Саше нужно обсудить. Это… это неуважение.
Мгновение она смотрела на меня в полном молчании. Потом губы ее растянулись в улыбку без единой искры тепла.
Ага. Неуважение. Ты мне про неуважение? Это ты, милочка, когда замуж выходила, обещала «в горе и радости». А мать — это горе, что ли? Я его растила, на ноги ставила, а теперь в своей квартире места нет? Это ты, наверное, Сашеньке мозги запудрила. «Не пущай, мол, маму». Он один у меня. И я к нему приехала.
Она снова попыталась обойти меня, чтобы пройти в спальню. Я не отступила.
Выйдите из спальни, пожалуйста. Сейчас позвоним Саше, разберемся.
Рот закрой, — тихо, но с такой невероятной плотностью презрения, что у меня перехватило дыхание, произнесла она. — Я не с тобой разговариваю. Я к сыночку приехала. Ты здесь кто? Временно. А я — мать. Теперь подвинься.
Она положила свою тяжелую, узловатую руку мне на плечо, чтобы отодвинуть. И в этот момент что-то внутри меня порвалось. Не гнев, нет. Гнев был бы горячим. Это было холодное, абсолютное, кристаллическое понимание. Понимание того, что если я сейчас отступлю на сантиметр, это будет уже не моя жизнь. Это будет ее жизнь в моем доме. Моя кухня станет ее кухней, мой муж — ее сыночком, а я — временной, неудобной обслугой, которой еще и указывают на пыль на комоде.
Я не отодвинулась. Я сняла ее руку со своего плеча. Не оттолкнула, а именно сняла, как снимают чужую, неприятную вещь.
Нет, — сказала я. И мой голос, к моему удиву, звучал ровно и тихо. — Рот закройте вы.
Она замерла, не веря своим ушам. Ее ледяные глазки расширились.
Что? Что ты сказала?
Я сказала: «Рот закройте». И дальше я буду говорить, а вы будете слушать. Вы стоите в моей квартире. В квартире, которую мы с вашим сыном купили на свои деньги. Вы приехали без приглашения, без предупреждения, вломились с чемоданом и объявили о своем решении. Это не решение. Это наглость. Вы не приехали «к сыночку». Вы приехали на мою территорию. И я этого не потерплю.
Она попыталась перебить, извергая что-то про наглость, невоспитанность и как она Саше все расскажет. Но я говорила поверх ее голоса, не повышая тона, и от этой монотонности мои слова обретали странную, неоспоримую силу.
Вы не будете здесь жить. Ни сегодня, ни завтра, ни на диване, ни в какой другой комнате. Ваш чемодан стоит у порога, и там ему и оставаться. Вы сейчас сядете на стул в прихожей и подождете. Я позвоню Саше. Он приедет. И мы все вместе решим, что делать дальше. Варианта два. Первый: он отвезет вас на вокзал, купит билет, и вы вернетесь домой. Второй: он снимает для вас комнату или однокомнатную квартиру здесь, в городе, если так уж вам нужно быть рядом. Мы, возможно, будем помогать с арендой. Но в этой квартире вы жить не будете. Никогда.
Ты… ты меня выгоняешь? — ее лицо побагровело. — Да как ты смеешь! Я мать! Я его мать!
Вы — взрослая женщина, которая приняла странное решение, не посоветовавшись с сыном. Теперь расхлебывайте последствия. А ваше материнство — это не индульгенция на беспредел. Я — жена вашего сына. Я — хозяйка этого дома. И мое слово здесь имеет такой же вес, как и его. А в вопросах моего личного пространства — и больший. Садитесь.
Я указала на жесткий деревянный стул в прихожей, тот самый, на который вешаю сумку. Она не села. Она стояла, тяжело дыша, глядя на меня с такой ненавистью, что воздух, казалось, загустел.
Он тебе такого не простит. Разведется.
Это его право. Но если он разведется со мной из-за того, что я не позволила его матери вышвырнуть меня из моего дома, то он не мужчина, а мальчик. И мне такой не нужен. Но мы еще посмотрим.
Я вышла на кухню, оставив ее одну в прихожей. Руки дрожали. Я налила себе остывший кофе, сделала глоток. Горько. Но горечь была отрезвляющей.
Позвонила Саше. Сказала коротко: «Твоя мама здесь. С чемоданом. Говорит, что приехала жить. Срочно приезжай». В его голосе был сначала шок, потом растерянность, потом усталое: «Боже, Лен, я же не знал… Ладно, выезжаю».
Ждать пришлось сорок минут. Самых долгих сорока минут в моей жизни. Я сидела на кухне, смотрела в окно. Она сидела на том стуле в прихожей, не двигаясь, сгорбившись, глядя в пол. Тишина была взрывоопасной.
Приехал Саша. С порога он попытался обнять мать, но та оттолкнула его.
Что вы тут устроили? Мама, почему не предупредила?
Предупредить? Чтобы эта твоя… чтобы мне еще и от ворот поворот сказали? Я мать! Я имею право!
Он вздохнул, прошел на кухню, посмотрел на меня. Я увидела в его глазах не гнев, а панику и усталость. Старую, детскую усталость от капризов самовластной родительницы.
Лена…
Саша, я все уже сказала твоей маме, — перебила я его. — Повторю для тебя. Она здесь жить не будет. Ты либо везешь ее на вокзал, либо снимаешь ей жилье отдельно. Но не здесь. Это мое условие. И оно не обсуждается.
Он ожидал слез, истерики, скандала. А я была спокойна. Спокойна, как скала, которую десятилетиями точили волны, но она и не думала крошиться.
Были долгие, тяжелые переговоры. Лидия Петровна рыдала, кричала, что ее не любят, что сын под каблуком. Саша метался между нами, пытался найти компромисс: «Может, поживет недельку, пока квартиру найдем?»
Ни дня, — сказала я. — Она уже показала, как будет «поживать». Она уже здесь хозяйкой себя чувствует. Ни одного дня, Саша. Или она, или я.
Он смотрел на меня, и я видела, как в его голове борются сыновья долг и взрослая ответственность перед собственной семьей. Он посмотрел на мать — на исхудалую, злую старуху, приехавшую разрушать его жизнь. Посмотрел на меня — на свою жену, стоящую на пороге своего дома с решимостью защищать его.
Мама, поехали, — тихо сказал он. — Я тебя отвезу на вокзал. Или в гостиницу на пару дней, пока не подыщем комнату. Здесь жить нельзя.
Это был не крик, не скандал. Это был приговор, вынесенный тихим, уставшим голосом. И он сработал лучше любого крика.
Лидия Петровна вдруг сникла. Вся ее напускная мощь, ее тирания, испарилась. Она просто кивнула, беззвучно, и поплелась к своему чемодану.
Они уехали. Через час Саша вернулся один. Помятый, несчастный.
Снял номер. Заплатил за неделю. Завтра буду искать что-то посерьезнее. Прости, Лен… Я не знал, что она так…
Я знала, — сказала я. — Потому и не пустила.
Он обнял меня. И в его объятиях не было упрека. Было облегчение. Облегчение человека, которого наконец-то освободили от непосильной ноши, которую он тащил из чувства вины.
Лидия Петровна сняла комнату в хрущевке на окраине. Мы помогаем с деньгами. Саша навещает ее раз в неделю, привозит продукты. Она звонит ему, жалуется на здоровье, на соседей. Иногда в трубке слышу ее визгливый голос: «Твоя жена меня вон выгнала!» Но Саша уже не метается. Он спокойно отвечает: «Мама, это наше общее решение. У тебя есть свое жилье. Все в порядке».
А в нашей квартире снова тишина. Наш дом. Я вытерла пыль с комода. Полила цветы. Они ожили. И я поняла главное: границы — это не стены. Это решения. Решения, которые ты принимаешь раз и навсегда, чтобы защитить то, что любишь. Даже если для этого нужно сказать страшные слова. Даже если для этого нужно, чтобы тебя на какое-то время возненавидели. Потому что иначе возненавидишь себя. А я себя люблю. И свой дом. И своего мужа, который, как оказалось, способен быть мужчиной, а не только сыночком.
.