Кирилл вошёл в палату так, будто опоздал на важное совещание, а не пришёл туда, где лежала его жена после ночи, которая как будто не заканчивалась.
На ногах у него были бахилы — голубые, тонкие, и каждый шаг отдавался шорохом по линолеуму. В руках — пакет из аптеки и ещё один, плотный, с ручками, как у тех, что берут на рынке. Он остановился у двери. Не подошёл сразу. Сначала огляделся, будто проверял, всё ли на месте.
Алина лежала на боку, прижимая к себе маленький свёрток. Девочка спала, как спят те, кто ещё не знает, что у людей есть слова. На голове у неё была тонкая шапочка, и из-под неё выбивался прядь — тёмная, почти чёрная.
Алина успела подумать об этом ещё ночью, когда медсестра показала ей ребёнка, сказала: «Вот она», — и ушла. Тогда тёмные волосы показались деталью, которая потом обязательно станет смешной. Как бывает смешно, когда в семье кто-то родился с носом деда или с подбородком бабушки. Но в палате было тихо, и эта прядь всё время попадалась на глаза, будто кто-то нарочно оставил отметину.
Кирилл подошёл ближе. Он наклонился, но не так, как наклоняются, чтобы увидеть, а так, как наклоняются, чтобы убедиться.
— Это… — начал он и не закончил.
Алина повернула к нему лицо. Она знала, как выглядит после бессонной ночи, знала и то, что сейчас не об этом. Она ждала другой фразы. Простой. Любой. «Привет». «Ты как». «Дай посмотрю».
Кирилл смотрел на ребёнка, будто на чужую вещь, которую случайно принесли в дом.
— Эта девочка не моя, — сказал он. Сказал ровно. Без повышения голоса. Так говорят, когда в магазине спорят о чеке.
Алина не сразу поняла, что он сказал. Не потому, что не услышала, а потому что смысл не помещался в палату вместе с пакетом из аптеки и шорохом бахил.
— Что? — у неё получилось не вопросом, а воздухом.
Кирилл чуть выпрямился и кивнул на прядь.
— У неё чёрные волосы. — Он произнёс это так, будто объяснял очевидное. — У меня в семье… у нас все… Ты же понимаешь.
Он снова наклонился, но теперь уже будто отступил, не трогая. Не прикоснувшись к шапочке, к щеке, к маленькой руке, которая лежала поверх пелёнки.
Алина посмотрела на его ладони. Они были чистые, ухоженные, без дрожи. Такие ладони держат руль и клавиатуру. Такие ладони умеют отстраняться.
Она хотела сказать, что волосы — это просто волосы. Что у неё у самой дед был темноволосый, и у мамы — тоже. Хотела сказать, что дети бывают разные. Но слова, которые раньше жили в голове, сейчас будто стояли в коридоре и не могли войти.
Она повернула голову к тумбочке. Там стоял стакан воды, который ей принесли ночью. Она так и не допила. Вода была тёплой. Стакан был пластмассовый, с тонкой стенкой.
Кирилл стоял рядом, как рядом стоят в очереди — близко, но отдельно.
— Кирилл, — сказала она. И удивилась, что голос вообще есть. — Я же… Я…
Он поднял руку, словно просил не начинать.
— Давай без этого. — Он говорил мягко, почти заботливо. — Сейчас не время. Надо разобраться.
«Разобраться» прозвучало как обещание, которое ничего не обещает.
Алина услышала, как в коридоре прошли две медсестры. Одна рассмеялась. Вторая что-то ответила. Их смех не имел отношения к палате. От этого смеха стало ещё теснее.
— Ты видел её? — спросила Алина. — Ты вообще…
Кирилл посмотрел ей в глаза впервые за всё время.
— Я вижу. — И снова перевёл взгляд на прядь. — Я не собираюсь подписываться под тем, что не моё.
Он сказал «не моё» так же, как сказал бы «не моё место», «не мой проект». Спокойно. По делу.
Алина прижала девочку сильнее. Она почувствовала, как маленькое тело тёплое, как будто внутри у него свой отдельный мир. Девочка шевельнулась, сморщила нос и продолжила спать.
Кирилл сделал шаг назад.
— Я поговорю с мамой, — сказал он. — Она должна знать.
— Зачем? — спросила Алина. — Зачем сейчас?
Он уже был у двери.
— Потому что это касается семьи, — ответил он. И добавил, не оборачиваясь: — И потому что я не хочу выглядеть идиотом.
Дверь закрылась тихо. Бахилы шуршали в коридоре ещё несколько секунд, потом звук исчез.
Алина лежала и смотрела на дверь. Не на ребёнка. Не на тумбочку. На дверь. Как будто в ней осталось что-то, что можно вернуть, если долго смотреть.
Через минуту она услышала, как у соседки в палате кто-то говорит. Там звучали слова «папа», «смотри», «какая». Там было другое.
Алина посмотрела на девочку. На тёмную прядь. На шапочку, которая сползла чуть набок.
Она подняла руку, поправила шапочку, и её пальцы на секунду задержались на волосах. Волосы были мягкие. Тёплые. Обычные.
Слова Кирилла не исчезли. Они лежали где-то рядом, как пакет на стуле: мешают, но выбросить нельзя.
Телефон лежал на тумбочке. Экран светился от пропущенного вызова. Имя «Галина Петровна» высветилось сразу, как будто она звонила не ей, а тому, кто должен решать.
Алина не взяла трубку.
Она допила воду из стакана. Сначала маленькими глотками, потом одним, как будто хотела быстрее убрать пустоту во рту.
Телефон снова зазвонил.
Она нажала «принять», потому что тишина от звонка становилась тяжелее тишины без него.
— Ну? — голос свекрови был бодрым, как в будний день. — Родила?
— Да, — сказала Алина.
— Кто?
Алина посмотрела на девочку, как будто проверяла.
— Девочка.
Пауза была короткой, но в ней успело поместиться что-то холодное.
— Кирилл сказал, волосы… — Галина Петровна не закончила. Ей не нужно было заканчивать. Она и так говорила так, будто уже видела эту прядь. — Алина, ты понимаешь, что это… серьёзно?
Алина держала телефон у уха и смотрела на стену. На белую стену, где было прикреплено объявление про время обхода и про то, что нельзя приносить домашнюю еду.
— Я понимаю, что у ребёнка волосы, — сказала она. — И что я только что родила.
— Не надо так, — отрезала свекровь. — Не надо включать жертву. Ты взрослая женщина. Мы не дети.
Слово «мы» прозвучало как стенка. Алина почувствовала, как её спина будто упёрлась во что-то.
— Галина Петровна, — сказала она медленно, — вы сейчас о чём?
— О том, что в нашей семье такого не было, — ответила свекровь. — И если ты думаешь, что Кирилл будет…
Алина закрыла глаза. Она услышала, как в коридоре стукнула тележка, как кто-то сказал «осторожно». Всё это было обычным, и от этой обычности хотелось спрятаться под одеяло вместе с ребёнком.
— Я ничего не думаю, — сказала Алина. — Я просто лежу. И держу ребёнка.
— Вот и держи, — сухо сказала Галина Петровна. — Пока держится.
Она отключилась.
Алина посмотрела на телефон. Экран погас. Палата снова стала тихой.
В этот момент дверь приоткрылась, и медсестра заглянула внутрь.
— Всё нормально? — спросила она, как спрашивают по инструкции.
Алина кивнула.
— Муж приходил? — медсестра посмотрела на пакет на стуле, будто по пакету можно понять.
— Приходил, — сказала Алина.
Медсестра задержала взгляд на ребёнке. На тёмной пряди. Потом быстро отвела глаза.
— Вам бы отдыхать, — сказала она. — Сейчас ещё обход будет.
Алина снова кивнула. Она понимала: отдыхать — это тоже по инструкции.
Когда медсестра ушла, Алина снова осталась с ребёнком и тишиной, в которой слова «не моя» звучали громче всего.
Она попыталась вспомнить, как Кирилл говорил ей «люблю» в их кухне, когда они ещё жили в однушке и мечтали о нормальной квартире. Тогда он говорил это быстро, как будто боялся, что его услышат соседи. Она попыталась вспомнить, как он держал её руку на УЗИ, когда врач сказал: «Всё хорошо», — и Кирилл улыбнулся так, будто это победа.
Сейчас он улыбаться не стал. Он стал считать волосы.
Днём Кирилл не вернулся. Вечером тоже. Он прислал короткое сообщение: «Я всё решу. Сейчас не пиши».
Алина прочитала и не ответила. Она хотела спросить, что именно он решит. Но вопрос выглядел бы так, будто она просит разрешения.
Ночью девочка проснулась и заплакала тихо, без истерики, будто просто напоминала: «Я здесь».
Алина подняла её, прижала к себе. Руки двигались сами, как будто это делали уже годами. Она смотрела в окно, где было темно, и думала о том, что у неё есть ребёнок. И что у ребёнка есть волосы. И что у ребёнка, оказывается, уже есть вина — чужая, не её.
На утро пришёл врач. Сказал несколько стандартных фраз, посмотрел документы. Спросил, есть ли кто-то, кто заберёт на выписку.
— Муж, — сказала Алина автоматически.
Слово прозвучало, как привычка.
— Хорошо, — сказал врач. — Тогда готовьтесь.
Готовиться было к чему? К выходу из роддома или к тому, что дома её может не ждать дом?
Телефон снова зазвонил. На этот раз — мама.
Тамара Сергеевна говорила тихо. Как будто боялась спугнуть.
— Алиночка, — сказала она. — Кирилл звонил.
Алина молчала.
— Он сказал… — мама запнулась. — Он сказал, что вы не поедете к нему. Что ты… что ты пока поживёшь у меня.
«Пока» прозвучало так, будто речь о ремонте, а не о браке.
— Мам, — сказала Алина. — У неё волосы тёмные.
— Я знаю, — ответила мама. — Он это тоже сказал. Алина, ты только не начинай оправдываться. Поняла? Ты сейчас не для них рожала. Ты сейчас для себя и для ребёнка.
Мама не говорила «всё будет хорошо». Она просто говорила, что есть чайник, есть место, есть дверь, которая закрывается.
Алина смотрела на свою дочь. На шапочку. На прядь. Она вдруг поняла, что ещё не сказала ребёнку ни одного имени. Будто боялась назвать, чтобы не закрепить.
Она выбрала имя ещё на шестом месяце. Простое, без моды: Мира. Кирилл тогда сказал: «Нормально». И больше не обсуждал. Имя лежало в голове, как вещь в коробке — вроде есть, но не достают.
— Мира, — сказала Алина тихо.
Ребёнок не ответил. Но перестал плакать, будто услышал.
На выписку Кирилл не пришёл. Пришла Галина Петровна.
Она вошла в холл роддома в пальто, которое всегда выглядело новым. В руках у неё была сумка с «нужными вещами»: конверт, плед, ещё один пакет — неизменный спутник.
Алина стояла у выхода с ребёнком на руках. Она держала Мирy так, будто держала не только ребёнка, но и своё право быть здесь.
Галина Петровна подошла ближе. Она наклонилась, посмотрела на лицо девочки и снова — на волосы. Её взгляд задержался на пряди дольше, чем на глазах.
— Ну здравствуй, — сказала она ребёнку. Потом подняла глаза на Алину. — Поехали.
— Кирилл где? — спросила Алина.
Свекровь поправила ремешок сумки.
— Кирилл занят. — Она произнесла это так, будто «занят» — уважительная причина не приходить на выписку собственного ребёнка. — Он сказал, что пока будет лучше так.
— Как «так»? — спросила Алина.
Галина Петровна посмотрела на людей в холле. На других женщин. На мужчин с цветами. Её взгляд был осторожный: чтобы разговор не был слишком громким.
— Алина, — сказала она, — мы не будем устраивать сцен. У тебя ребёнок. Ты должна думать.
— Я и думаю, — сказала Алина. — Я думаю, почему он не пришёл.
Свекровь не ответила прямо. Она всегда умела обходить прямое.
— Садись в машину, — сказала она. — И не делай из этого трагедию.
Алина посмотрела на её руки. Они были такие же аккуратные, как у Кирилла. Только в них было больше власти.
— Я не поеду к вам, — сказала Алина. Слова вышли тихо. Но они были точные.
Галина Петровна моргнула. Её лицо на секунду стало другим: удивлённым, даже чуть растерянным. Потом снова собралось.
— Куда ты поедешь? — спросила она. — К маме? С ребёнком? В её двушку?
— Да, — сказала Алина.
— А документы? — свекровь подняла брови. — А прописка? А…
Алина не стала спорить. Она знала: сейчас начнётся список. Если она войдёт в этот список, она уже проиграла.
— Я поеду к маме, — повторила она. — Кирилл пусть решает, что он там решает. Со мной он пусть говорит сам.
Галина Петровна наклонилась ближе. Теперь её голос стал тише.
— Ты понимаешь, что если это не его ребёнок, — сказала она, — то ты останешься одна. Ты этого хочешь?
Алина посмотрела ей в глаза. В этих глазах не было сочувствия. Там было предупреждение.
— Я уже одна, — сказала Алина. — Он это сделал вчера.
Свекровь выпрямилась. Её лицо стало жёстким.
— Ладно, — сказала она. — Как хочешь. Но потом не говори, что тебя не предупреждали.
Она развернулась и пошла к выходу. Пакет в её руке качался, как маятник.
Алина стояла и смотрела ей вслед. У неё тряслись пальцы, и она сильнее прижала ребёнка. Мира спала. Она не знала, что её уже делят на «свою» и «чужую».
Такси приехало через пятнадцать минут. Алина стояла у роддома и держала конверт. Ветер был холодный, и она вдруг почувствовала, что внутри у неё тоже холодно, хотя тело ещё помнило тепло палаты.
Она села в машину, прижимая ребёнка и пакет с вещами. В пакете звенели бутылочки, хотя она не знала, будут ли они нужны прямо сейчас. Её жизнь теперь тоже звенела: тонко, неустойчиво.
У мамы было тепло. Чайник уже кипел. Тамара Сергеевна встретила её в халате и молча забрала пакет. Потом молча обняла Алину — осторожно, чтобы не задеть ребёнка.
— Проходи, — сказала мама.
И это «проходи» было единственным нормальным словом за последние сутки.
Алина разложила вещи в комнате, где раньше стоял письменный стол. Мама давно убрала его, сделала место. Как будто ждала.
Мира лежала в кроватке и смотрела куда-то мимо. Волосы у неё действительно были тёмные. Не чуть темнее, не «кажется». Чёрные.
Алина поймала себя на том, что снова считает. Прядь. Шапочка. Лоб. Пальцы. Как будто если пересчитать, можно найти доказательство.
— Ты не смотри так, — сказала мама. — Ты на неё смотри как на ребёнка, а не как на улику.
Алина кивнула. Ей хотелось сказать: «Я не могу иначе». Но мама и так знала.
Кирилл не приехал в тот день. Не приехал и на следующий. Он прислал сообщение: «Надо сделать тест. Ты же понимаешь».
Алина прочитала и долго держала телефон в руках. Потом положила на стол и пошла к кроватке. Она взяла Мирy на руки и пошла с ней по комнате, делая круги. Круги успокаивали, потому что в круге нет угла, где нужно решать.
Вечером пришла Света. Она принесла детские пелёнки и пачку чая, который «для кормящих». Она поставила всё на стол и села на стул, не спрашивая разрешения.
— Ну, — сказала она. — Давай по порядку.
Алина хотела начать, но вместо слов у неё получился вдох. Света посмотрела на неё и не стала торопить.
— Он сказал это в роддоме? — уточнила Света.
Алина кивнула.
— Прямо там? — снова спросила Света.
— Да, — сказала Алина. — Просто… «не моя». Потому что волосы.
Света посмотрела на кроватку. Мира спала. На её лбу лежала маленькая тень от шапочки.
— Волосы… — Света усмехнулась, но без веселья. — Слушай, я в школе биологию не любила, но даже я понимаю, что это не доказательство.
— Он тоже понимает, — сказала Алина. — Просто ему так удобно.
Света молчала несколько секунд.
— Тест сделаешь? — спросила она.
Алина посмотрела на стакан воды на столе. Вода была холодная. Она всё время забывала пить.
— Не знаю, — сказала она. — Я… я не хочу жить, доказывая, что я не… что я…
Она не сказала слово. Оно стояло где-то рядом, как грязь на обуви.
Света кивнула.
— Но если не сделаешь, — сказала она, — они будут жить так, будто ты виновата. И ты будешь жить так, будто ты оправдываешься. Понимаешь?
Алина понимала. Это и было самое страшное: понимать обе стороны и всё равно быть в ловушке.
На седьмой день Кирилл приехал. Он стоял в коридоре маминой квартиры и держал в руках папку. Папка выглядела как на работе: аккуратная, с застёжкой.
Мама открыла дверь и не отступила.
— Здравствуй, Кирилл, — сказала она. — Проходи. Или ты только бумаги принес?
Кирилл посмотрел на неё, как смотрят на препятствие.
— Тамара Сергеевна, — сказал он. — Я пришёл поговорить с Алиной.
— Она здесь, — ответила мама. — Но ты сначала скажи, зачем ты не пришёл на выписку.
Кирилл сжал губы.
— Я не хотел… — начал он и остановился. — Я был в шоке.
Мама кивнула, будто услышала: «я был занят».
— Алиночка, — позвала она.
Алина вышла из комнаты, держа Мирy на руках. Она не хотела встречать Кирилла без ребёнка. Как будто ребёнок был щитом. И одновременно — причиной.
Кирилл посмотрел на девочку. Его лицо не изменилось. Он только чуть напрягся.
— Привет, — сказал он Алине. Потом добавил, будто по обязанности: — Как вы?
— Нормально, — сказала Алина.
Она говорила «нормально», потому что не знала, как иначе. Если сказать правду, разговор станет слишком большим для коридора.
Кирилл поднял папку.
— Я всё оформил, — сказал он. — Нужно сдать анализ. Это быстро. Мы получим результат через 7 дней.
Он произнёс «через 7 дней» так, будто это план ремонта.
— Мы? — спросила Алина.
Кирилл вздохнул.
— Алина, давай без игр. Ты же понимаешь, что мне нужно быть уверенным.
— Ты уже уверен, — сказала Алина.
— Я не уверен, — ответил Кирилл. — Я вижу. И мне нужно доказательство. И тебе тоже, если ты права.
Слово «если» прозвучало как тонкий нож.
Мама стояла за Алиной. Она молчала, но её молчание было плотным.
— А если тест покажет, что ты отец? — спросила Алина. — Что тогда?
Кирилл посмотрел на папку, как будто там был ответ.
— Тогда мы вернёмся домой, — сказал он. — И всё забудем.
«Всё забудем» прозвучало как «всё замнём».
— А что ты забудешь? — спросила Алина.
Кирилл поднял глаза.
— То, что я сказал, — сказал он тихо. — Я был…
Он не закончил. Он не любил заканчивать то, что делает его виноватым.
Алина посмотрела на Мирy. Девочка открыла глаза и вдруг уставилась на Кирилла. В её взгляде не было ни просьбы, ни обиды. Там было просто «смотри».
Кирилл отвёл взгляд первым.
— Я сделаю, — сказала Алина.
Сказала не потому, что хотела доказать. А потому, что хотела перестать жить в подвешенном «если».
Кирилл кивнул, будто это и было главным. Он не подошёл к ребёнку. Не протянул руку.
— Я позвоню, — сказал он. — Всё организую.
Он повернулся к выходу. Мама не удержала.
— Кирилл, — сказала она.
Он остановился.
— Если тест покажет, что ты не отец, — сказала мама, — ты тоже всё забудешь?
Кирилл помолчал.
— Тогда мы будем решать, — ответил он. — По-взрослому.
Он вышел. Дверь закрылась. В коридоре осталось ощущение папки — гладкой, холодной.
Алина вернулась в комнату. Она положила ребёнка в кроватку, поправила шапочку. Дотронулась до волос. И поймала себя на том, что ей хочется спрятать эту прядь. Как будто если спрятать, исчезнет причина.
В день, когда они поехали «сдавать», Алина одела Мирy в белый комбинезон. Белый был как попытка начать с чистого. Мама поехала с ней. Кирилл подъехал отдельно. Он вышел из машины и сразу посмотрел на часы.
Внутри было тихо. Очередь сидела вдоль стены. Люди смотрели в телефоны. Никто не смотрел друг на друга.
Алина держала Мирy и чувствовала, как у неё потеют ладони. Мама сидела рядом, держала пакет с документами. Кирилл стоял чуть в стороне, как будто боялся быть рядом с сомнением.
Когда их вызвали, Алина вошла первой. Её попросили заполнить бумаги. Она поставила подпись. Рука дрогнула, и подпись получилась не такой, как обычно.
Кирилл подписал быстрее. Он всегда подписывал уверенно.
Когда всё закончилось, он сказал:
— Всё. Теперь ждём.
Он снова произнёс это как план: «ждём».
На улице было серо. Алина посадила Мирy в автолюльку. Кирилл стоял рядом и смотрел, как ремни защёлкиваются.
— Ты можешь взять её? — спросила Алина неожиданно для себя.
Кирилл замер.
— Зачем? — спросил он.
— Просто, — сказала Алина. — На минуту.
Кирилл посмотрел вокруг. Будто проверял, нет ли свидетелей. Потом наклонился и осторожно взял ребёнка. Так берут хрупкое, что не своё.
Мира посмотрела на него. И вдруг её пальцы ухватились за его рукав.
Кирилл вздрогнул. Не сильно. Едва заметно. Но Алина увидела.
Он быстро передал ребёнка обратно, будто боялся этого захвата.
— Я позвоню, когда будет результат, — сказал он. — Через 7 дней.
Он сел в машину и уехал. Алина стояла с ребёнком и смотрела вслед. Мама рядом молчала, держала пакет.
— Поехали домой, — сказала мама.
Домом теперь было это слово, сказанное мамой.
Дни ожидания тянулись одинаково. Утро начиналось с того, что Алина ставила чайник, потом меняла Мирe одежду, потом снова ставила чайник, потому что забывала, что уже ставила.
Телефон лежал на столе. Иногда он звонил — подруга, мама, реклама. Но не Кирилл.
На 15-й день Кирилл написал: «Пришло. Надо встретиться».
Он не написал «всё хорошо» или «прости». Он написал так, будто речь о документах.
Они встретились в кафе возле метро. Кирилл выбрал место, где много людей и где разговор можно держать в рамках.
Алина пришла с Мирой. Она не хотела оставлять ребёнка у мамы, потому что не знала, каким выйдет разговор. Ей нужен был свой ритм дыхания рядом.
Кирилл сидел за столом и держал в руках конверт. Конверт был тонкий, но тяжёлый по смыслу.
— Привет, — сказал он. — Садись.
Алина села, поставила коляску рядом. Мира спала.
Кирилл положил конверт на стол так, будто это вещдок.
— Ну? — спросила Алина.
Кирилл не сразу открыл. Он посмотрел на людей вокруг. Потом на Алину.
— Это не мой ребёнок, — сказал он.
Слова прозвучали тише, чем в роддоме. Но от этого они не стали легче.
Алина не пошевелилась. Она смотрела на его рот и думала, что этот рот может говорить «не мой» так же спокойно, как говорил «мы вернёмся домой».
— Ты… уверен? — спросила она.
Кирилл постучал пальцем по конверту.
— Тут написано, — сказал он. — Это официальный результат.
«Официальный» прозвучало как приговор. Но Алина не чувствовала себя приговорённой. Она чувствовала себя вырезанной из собственной жизни.
— Значит, ты думаешь, что я… — сказала она и остановилась.
Кирилл поднял руку.
— Не надо, — сказал он. — Я не хочу слушать. Я хочу понять, что дальше.
Алина посмотрела на коляску. Мира спала. Её тёмная прядь выглядывала из-под шапочки, как маленькая тайна.
— А дальше, — сказала Алина, — ты уходишь?
Кирилл смотрел на конверт.
— Я не знаю, — сказал он. — Мне надо поговорить с мамой.
Алина улыбнулась. Слабо. Не от радости. От того, что всё повторяется.
— Ты всегда с ней говоришь, — сказала она.
Кирилл напрягся.
— Алина, это серьёзно. — Он говорил так, будто она не понимает. — Это… это не просто обида. Это факт.
Алина сидела и чувствовала, как её пальцы вцепились в ремешок сумки.
— Кирилл, — сказала она, — я не изменяла.
Она сказала это ровно. Без крика. Без просьбы поверить. Как говорят о погоде: «сегодня дождь». Это было правдой, и она не собиралась украшать.
Кирилл посмотрел на неё. В его взгляде не было сочувствия. Там было раздражение.
— Тогда как? — спросил он. — Тогда как это возможно?
Алина молчала. Она тоже не знала. Но она знала другое: если она начнёт сейчас оправдываться, она проиграет не Кириллу — себе.
— Я не знаю, — сказала она.
Кирилл выдохнул.
— Тогда нужно делать дальше, — сказал он. — Проверять. Потому что… — он посмотрел на коляску и быстро отвёл взгляд. — Потому что так не бывает.
Алина посмотрела на конверт.
— Ты предлагаешь что? — спросила она.
Кирилл наклонился ближе.
— Надо проверить и тебя, — сказал он тихо. — Если ты уверена.
Алина почувствовала, как внутри что-то провалилось. Не от слов, а от того, что этот человек, который жил с ней восемь лет, сейчас говорит ей «если ты уверена» так, будто она может путать.
Она медленно взяла конверт. Открыла. Пробежала глазами по строкам, не понимая половины. Ей не нужны были проценты. Ей нужно было одно: «не совпадает».
Строка была там.
Она положила бумагу обратно.
— Хорошо, — сказала она. — Проверяй.
Кирилл кивнул. Он будто ждал, что она начнёт спорить.
— Я организую, — сказал он. — И… — он замялся. — Я пока поживу у мамы.
Алина снова улыбнулась той же слабой улыбкой.
— Ты и так у неё живёшь, — сказала она.
Кирилл встал. Он не посмотрел на Мирy. Он только сказал:
— Я напишу.
Он ушёл. Конверт остался у Алины в сумке. Бумага была тонкая, но по ощущениям — как кирпич.
Дома мама ждала её с чайником и вопросом, который она не задавала сразу.
Алина вошла, сняла обувь, поставила сумку на стул. Достала конверт и положила на стол, как кладут то, что нельзя держать в руках.
— Ну? — спросила мама.
— Он не отец, — сказала Алина.
Мама не ахнула. Она просто медленно села на стул.
— А ты? — спросила она через паузу.
Алина посмотрела на кроватку. Мира спала.
— Он хочет проверить меня, — сказала она.
Мама встала, подошла к окну, будто там было воздух.
— Алина, — сказала мама тихо, — ты понимаешь, что если… если вдруг…
Она не сказала «если вдруг это не твой ребёнок». Она не могла. Это звучало как безумие.
Алина тоже не могла сказать. Но мысль уже была. Она стояла в комнате, как лишний стул.
На следующий день они снова поехали туда, где всё было «официально». Алина держала Мирy и смотрела на стены. Ей казалось, что эти стены знают больше, чем она.
Когда всё закончилось, Кирилл сказал:
— Теперь ждём.
Слово «ждём» стало их единственным общим.
Он больше не писал «как вы». Он писал «когда будет результат».
В эти дни Алина научилась жить, не поднимая глаз. Она кормила Мирy, купала, меняла пелёнки, и всё это было реальным. Бумаги были тоже реальными, но они как будто жили отдельно.
Света приходила и садилась на тот же стул.
— Ты держишься, — говорила она.
Алина не отвечала. Она не знала, что значит «держаться», когда тебя держит не сила, а обязанность.
На 31-й день позвонили.
Номер был незнакомый.
Алина взяла трубку, потому что незнакомые номера теперь были важнее знакомых.
— Алина Сергеевна? — спросил женский голос.
— Да, — сказала Алина.
— Вам нужно подъехать. — Голос был ровный. — По результатам проверки есть несоответствие. Это важно.
— Несоответствие чего? — спросила Алина.
Голос помолчал секунду.
— Родства, — сказал он. — Пожалуйста, подъезжайте сегодня.
Алина посмотрела на Мирy. Девочка лежала на коврике и тянула руки к игрушке.
— Я могу знать… — начала Алина.
— Лучше лично, — ответили ей. — Это серьёзно.
Телефон замолчал. В комнате стало тихо, как в палате, когда Кирилл сказал «не моя».
Алина села на пол рядом с ребёнком. Она не знала, что делать с руками. Она положила ладонь на коврик. Потом подняла и положила на колено. Потом снова на коврик.
Мама вышла из кухни.
— Кто? — спросила она.
— Сказали приехать, — ответила Алина. — Несоответствие родства.
Мама поставила чашку на стол. Чашка звякнула о блюдце.
— Мы поедем вместе, — сказала мама.
Кириллу Алина написала коротко: «Позвонили. Сказали несоответствие. Еду».
Он ответил через минуту: «Я тоже».
Когда они приехали, Кирилл уже стоял у входа. Он был без папки. В руках у него был только телефон. Он выглядел так, будто впервые не знает, куда деть руки.
Алина подошла ближе. Мира была в автолюльке. Мама шла рядом с пакетом.
Кирилл посмотрел на ребёнка. На прядь. Потом на Алину.
— Это что значит? — спросил он тихо.
Алина не ответила. Она не знала.
Внутри их провели в кабинет. Там сидела женщина и мужчина, говорили ровно, как говорят те, кто привык сообщать сложное.
— По результатам проверки, — сказала женщина, — подтверждения материнского родства тоже нет.
Слова прозвучали так, будто в комнате выключили звук.
Алина смотрела на губы женщины и не понимала, как они могут произносить такое спокойно.
— Что значит «нет»? — спросила мама Алины. Голос у неё стал другим: чужим.
Мужчина сказал:
— Такое бывает при ошибке. Мы обязаны провести внутреннюю проверку. И… — он посмотрел в бумаги. — Возможно, произошла путаница.
Алина услышала слово «путаница» и вдруг увидела перед собой коридор роддома, шорох бахил, тележку, смех медсестёр. Всё это было обычным. И всё это, оказывается, могло быть не просто обычным.
— Вы хотите сказать, — сказала Алина, — что это не мой ребёнок?
Женщина посмотрела на неё. В её взгляде было что-то человеческое, но она держалась за инструкции.
— Мы говорим, что по документам — нет, — ответила она. — Сейчас мы ищем, где произошла ошибка. Есть ещё одна семья.
Алина не слышала дальше. Она слышала только «не мой». Слово, которое Кирилл сказал в роддоме, вернулось. Только теперь оно было не его обвинением, а фактом на бумаге.
Кирилл сидел рядом и молчал. Он смотрел на пол. Он будто пытался найти там выход.
— Что дальше? — спросила мама Алины.
— Мы организуем встречу, — сказала женщина. — Мы должны вернуть детей родителям.
«Вернуть» прозвучало как «передать вещи».
Алина посмотрела на Мирy. Ребёнок спал. Её тёмные волосы выглядывали из-под шапочки. Той самой шапочки, которая стала причиной.
— Я не отдам, — сказала Алина.
Она сказала это спокойно. Не громко. Но в комнате стало тише.
Женщина подняла глаза.
— Мы понимаем, — сказала она. — Но есть другая семья. У них тоже ребёнок.
— У них тоже ребёнок, — повторила Алина. — А у меня — Мира.
Она впервые сказала имя здесь, в кабинете. Как будто этим именем она ставила подпись.
Кирилл поднял голову.
— Алина… — начал он.
Она посмотрела на него.
— Ты же хотел «как положено», — сказала она. — Вот тебе «как положено».
Кирилл сжал губы.
— Мы должны вернуть нашего ребёнка, — сказал он тихо. — Нашего… по крови.
Он произнёс «по крови», и Алина почувствовала, как внутри становится пусто, как стакан воды, который забыли выпить.
— Ты её держал? — спросила Алина. — Хоть раз?
Кирилл отвёл глаза.
— Это другое, — сказал он.
— Нет, — ответила Алина. — Это то же самое.
Встречу назначили на следующий день. Алина не спала ночью. Она сидела у кроватки и смотрела на Мирy. Девочка дышала ровно. Иногда морщила нос. Иногда сжимала пальцы, будто держала что-то невидимое.
Алина думала о том, что где-то рядом другая женщина тоже не спит и смотрит на другого ребёнка. На ребёнка, который может быть её.
Эта мысль не приносила облегчения. Она приносила только ещё одну тяжесть.
Утром мама сварила кашу. Алина не смогла есть. Она держала ложку и смотрела на неё, как на чужую.
— Поешь, — сказала мама.
Алина покачала головой.
— Я не знаю, как я туда поеду, — сказала она.
— Ты поедешь, — сказала мама. — Потому что ты не можешь не поехать. Но ты не обязана соглашаться на всё, что тебе скажут.
Слово «обязана» звучало в их доме часто последние недели. Алина устала от него.
Когда они приехали, в комнате ожидания уже сидела другая семья.
Оксана держала на руках маленький свёрток. Её ребёнок был в белой шапочке, и из-под шапочки торчал светлый пушок.
Алина сразу увидела — не «похож», а как будто зеркало: лоб, линия бровей. Она не знала, как можно видеть такое, не зная. Но теперь она видела.
Оксана подняла глаза. Их взгляды встретились.
Оксана смотрела на Мирy — на тёмную прядь — так, будто смотрела на свою потерю. И одновременно — на чужую жизнь.
Денис сидел рядом с Оксаной и держал её сумку. Он выглядел так, будто его лишили языка.
Кирилл вошёл позже. Он увидел светловолосого ребёнка и застыл.
Алина почувствовала, как он напрягся всем телом. Как будто увидел подтверждение тому, что «порядок» можно восстановить.
Оксана встала. Она подошла ближе, но остановилась на расстоянии, которое люди держат, когда боятся прикоснуться.
— Это… — сказала Оксана. — Это она?
Алина кивнула.
Оксана посмотрела на Мирy и медленно протянула руку. Её пальцы дрожали. Она не дотронулась. Она остановилась в воздухе.
Алина сделала шаг назад.
— Не трогайте, — сказала она.
Слова прозвучали резко. Но в них было только одно: защита.
Оксана опустила руку и кивнула, как будто приняла удар.
— Я не хочу забрать у вас, — сказала она тихо. — Я хочу… я хочу понять.
Алина смотрела на Оксану. На её глаза. На то, как она держит своего ребёнка, будто боится, что его снова заберут.
В кабинете женщина говорила «по процедуре», «по правилам». Алина слышала эти слова как шум.
Кирилл сидел и смотрел на светлого ребёнка. Он не смотрел на Мирy.
Когда пришло время «обмена», слово прозвучало именно так. Как обмен.
Алина почувствовала, что сейчас у неё заберут не ребёнка, а кусок жизни за 31 день.
— Я не могу, — сказала она.
Кирилл резко повернулся к ней.
— Ты должна, — сказал он. — Это наш ребёнок.
— А это? — Алина кивнула на Мирy. — Это что, по-твоему?
Кирилл молчал. Он не находил слова, которое не было бы жестоким.
Оксана подошла ближе к Алине.
— Я… — начала она. — Я могу… можно я возьму её на руки? На минуту. Просто… чтобы почувствовать.
Алина крепче прижала Мирy.
— Она меня знает, — сказала Алина.
Оксана кивнула.
— А мой ребёнок меня знает? — спросила она тихо.
Этот вопрос повис в воздухе. Он не был обвинением. Он был таким же, как стакан воды на тумбочке: простой и тяжёлый.
Алина посмотрела на светлого ребёнка. Он спал. Он был спокойный. Будто всё равно, у кого на руках.
Она вдруг поняла: ни один ребёнок не виноват. Но взрослые уже раздают вину, как бумаги.
— Давайте так, — сказала Алина неожиданно для себя. — Мы не будем делать это здесь. Не сейчас. Не так.
Женщина подняла голову.
— Но… — начала она.
— Я не про «не вернуть», — сказала Алина. — Я про то, что это не пакет. Не вещь.
Кирилл посмотрел на Алину так, будто она мешает ему вернуть порядок.
— Алина, — сказал он, — ты вообще понимаешь, что ты говоришь?
Алина посмотрела на него.
— Понимаю, — сказала она. — Я говорю, что я не отдам Мирy просто потому, что так написано на бумаге. И я не возьму ребёнка просто потому, что так написано. Я хочу, чтобы это было… по-человечески.
Слово «по-человечески» прозвучало странно рядом с их «по-взрослому».
Оксана тихо сказала:
— Я согласна.
Денис впервые поднял голову.
— Мы тоже, — сказал он.
В итоге они договорились: сначала — знакомство, спокойный час вместе. Потом — ещё один. Без рывка. Без «обмена на столе».
Они сидели в маленькой комнате, где было два кресла и коврик. Алина держала Мирy. Оксана держала светлого ребёнка. Кирилл сидел у окна. Денис — у двери.
Через какое-то время Алина почувствовала, что Мира проснулась. Девочка открыла глаза и посмотрела на Оксану. Оксана не шевелилась. Она просто смотрела.
Алина медленно подошла ближе.
— Я могу… — сказала она. — Я могу дать вам её подержать. Но вы будете сидеть. И я рядом.
Оксана кивнула. Её губы дрогнули.
Алина аккуратно переложила Мирy на руки Оксаны. Девочка сначала напряглась, потом посмотрела на Алину — проверила. Алина была рядом. Тогда Мира расслабилась.
Оксана прижала ребёнка к себе. Её плечи дрожали. Она не плакала громко. Просто дышала неровно.
Денис отвёл взгляд. Кирилл смотрел на светлого ребёнка, как на доказательство.
Алина подошла к светлому малышу. Она долго не решалась взять. Потом взяла — осторожно, как Кирилл в тот день. Ребёнок был лёгкий, пах чем-то знакомым, но чужим.
Алина посмотрела на его лицо и увидела себя. Не глазами. Линией губ. Лбом. Как будто природа пыталась вернуть то, что перепутали люди.
Ей стало не легче. Ей стало только яснее: у неё две правды, и обе требуют цены.
К вечеру они вышли на улицу. Был холодный воздух. Каждый держал своего ребёнка — и чужого — как будто ещё не решил, чей он по-настоящему.
Кирилл подошёл к Алине.
— Я заберу нашего, — сказал он. — И поеду домой.
Он не сказал «вместе». Он сказал «я».
Алина посмотрела на Мирy. Девочка снова была у неё на руках.
— А Мира? — спросила Алина.
Кирилл сжал губы.
— Это не наша, — сказал он.
Алина кивнула, как будто согласилась. Но внутри у неё уже было решение, которое не нуждалось в словах.
— Тогда и я не твоя, — сказала она тихо.
Кирилл не понял сразу. Потом понял — и его лицо стало жёстким.
— Ты выбираешь чужого ребёнка? — спросил он.
— Я выбираю того, кто у меня на руках, — сказала Алина.
Кирилл смотрел на неё, будто она нарушила договор, который он сам придумал.
— Ты всё рушишь, — сказал он.
— Нет, — ответила Алина. — Это ты начал рушить в роддоме. Когда считал волосы.
Кирилл отвернулся. Он подошёл к светлому ребёнку, который был у Оксаны. Он посмотрел на него и сказал:
— Мы решим всё правильно.
Оксана подняла глаза.
— Правильно — это как? — спросила она.
Кирилл не ответил. Он не умел отвечать на вопросы, где нет инструкции.
Позже, уже дома у мамы, Алина положила Мирy в кроватку. Девочка спала. Тёмная прядь лежала на лбу спокойно, как будто никакой правды не было.
Мама принесла стакан воды.
— Пей, — сказала она.
Алина выпила. Вода была прохладная. Она чувствовала, как вода проходит внутрь, как будто напоминая, что тело живёт отдельно от документов.
Телефон лежал рядом. Он мигнул.
Сообщение от Кирилла: «Я завтра заберу ребёнка. Нашего. Подготовься».
Алина смотрела на экран и не могла понять, как он пишет это так, будто речь о чемодане.
Через минуту пришло ещё одно сообщение — от Оксаны: «Она уснула только у меня на руках. Я боюсь положить. Напиши, как ты её укладываешь».
Алина прочитала и почувствовала, как внутри что-то дрогнуло — не болью, не жалостью. Узнаванием.
Она набрала ответ: «Я не умею. Я просто сижу рядом. И она засыпает, когда слышит шаги».
Она отправила и положила телефон.
Потом подошла к кроватке и долго смотрела на Мирy. На прядь. На маленькую руку, которая лежала поверх одеяла.
В коридоре мама шуршала пакетами — складывала что-то на завтра. Как будто завтра можно было сложить и разложить.
Алина села на стул рядом с кроваткой. Она не плакала. Она просто сидела и слушала дыхание ребёнка.
В голове у неё было два слова: «наш» и «не наш». И оба теперь казались чужими.
На столе лежал конверт с печатями. Бумага, которая решила слишком много.
Алина протянула руку, взяла детскую шапочку, которую Мира носила ещё в роддоме. Сжала её в ладони. Шапочка была мягкая. Тёплая. И совсем не похожая на документ.
Телефон снова мигнул. Сообщение от Кирилла не пришло. Пришло короткое от Светы: «Я рядом, если что. Без советов. Просто рядом».
Алина прочитала и не ответила сразу. Она посмотрела на Мирy и подумала, что завтра ей придётся выбирать не между мужем и ребёнком. Не между «правильно» и «неправильно». Ей придётся выбирать между тем, что написано, и тем, что уже стало частью её.
Она встала, подошла к окну. На улице горели фонари. Люди шли домой. Каждый нёс свою жизнь так, будто она цельная.
Алина положила ладонь на стекло. Стекло было холодное.
Позади тихо дышала Мира.
Алина вернулась к кроватке и поправила одеяло.
— Я здесь, — сказала она тихо.
Не как обещание. Как факт.
И в этот момент она не знала только одного: кого завтра заберут первым — ребёнка или её прежнюю жизнь.