ПЛАТЬЕ ЦВЕТА РИСКА
Красное платье прибыло в номер в четверг вечером. Оно лежало в огромной чёрной коробке, перевязанной шёлковой лентой, как оружие массового поражения, упакованное для доставки важной персоне.
Катя развязала ленту. Шёлк под пальцами был холодным и скользким, как змеиная кожа. Она подняла крышку. Внутри, на подложке из цвета слоновой кости, лежало оно. Алое, как артериальная кровь, как запретный знак. Простой, но безупречный крой, открывающий плечи и спину, ткань, струящаяся по воображаемым изгибам тела, как вода. Оно не кричало. Оно заявляло. Тихим, неоспоримым голосом роскоши и власти.
Она примерила его перед зеркалом в полный рост. Отражение было шокирующим. Это была не она. Или была, но та её часть, которую она держала под замком много лет — дикая, опасная, не признающая страха. Женщина в зеркале выглядела так, будто шла на войну или на пир богов. И, возможно, разницы не было.
Она сняла платье, повесила его на видном месте и села за ноутбук. Отвлекалась на работу. Переговоры с поставщиками прошли успешно, Алиса уже начала приходить в себя и даже проявлять подобие инициативы, продажи в бутике за неделю выросли на пятнадцать процентов. Она курировала всё на расстоянии, погружаясь в цифры, как в ледяную ванну. Но мысли всё равно уплывали к пятнице. К вечеру в «Андеграунде».
Она немного знала об этом месте. Самый дорогой и закрытый клуб в городе, попасть туда можно было только по личным приглашениям. Там заключались сделки, которые позже меняли ландшафт города, там стирались границы между криминалом, властью и большим бизнесом под прикрытием джаза и дорогого виски.
Что она там будет делать? Что скажет, если увидит его? Притворится, что не узнала? Устроит сцену? Уйдёт, не проронив ни слова?
Она не знала. И эта неизвестность пугала её больше всего. Она привыкла всё контролировать.
В пятницу днём её телефон снова ожил. На этот раз звонок был от незнакомого мужского голоса, вежливого и безликого.
— Катерина Орлова? Меня зовут Артём, я администратор клуба «Андеграунд». Мы получили информацию, что вы будете нашим гостем сегодня вечером. Для обеспечения максимального комфорта и конфиденциальности, к вашим услугам будет предоставлен отдельный вход и личный host. Вас устроит время прибытия в 22:30?
Она чуть не рассмеялась. Отдельный вход. Личный host. Её, Олю Смирнову, которую когда-то не пускали даже на школьные дискотеки, потому что у неё было «не то» платье.
— Да, это удобно, — сухо ответила она.
— Прекрасно. Машина будет ждать вас у служебного входа отеля в 22:15. Всё организовано. Приятного вечера.
Связь прервалась. Всё организовано. Кем? Екатериной? Или… тем, кто стоял за ней? Чувство, что она пешка на чужой доске, усиливалось. Но она не была пешкой. Она сама стала ферзём. По крайней мере, в своей голове.
Вечером, готовясь, она действовала как робот: душ, сложный макияж с акцентом на губы того же оттенка, что и платье, укладка волос — она оставила их распущенными, тёмной волной по плечам. Последним штрихом были туфли-лодочки на высоченном, невероятно неудобном каблуке. Оружие и обуза одновременно.
Она взглянула на себя в последний раз. Готово. Ни одной дрожи. Ни одной неуверенности. Только холодная решимость.
В 22:15 у служебного выхода, как и обещали, ждал чёрный Mercedes с тонированными стёклами. Водитель, мужчина в форме и перчатках, молча открыл ей дверь.
Дорога заняла не больше десяти минут. Они подъехали к невзрачному серому зданию в старом промышленном районе, у наглухо закрытых ворот. Ворота беззвучно разъехались, машина въехала во внутренний двор, освещённый мягкой подсветкой. Здесь уже стояли другие автомобили — дорогие, но не кричащие.
Её door открыл тот же водитель и указал на единственную неприметную дверь из матового стекла. Возле неё стоял молодой человек в идеальном чёрном костюме — её host.
— Катерина, добро пожаловать. Пожалуйста, за мной.
Внутри не было ни шума, ни толпы. Только тихий гул приглушённых голосов и джазовой музыки, доносящийся откуда-то сверху. Они прошли по коридору с голыми бетонными стенами, подсвеченными узкими световыми линиями, и поднялись на лифте без кнопок. Лифт открылся прямо в лофт.
Пространство было огромным, индустриальным, но смягчённым дорогой мебелью, коврами и искусным светом. Здесь было человек сорок — пятьдесят. Все безупречно одетые, все со стаканами в руках, все погружённые в тихие, важные разговоры. Никто не орал, не танцевал на столах. Это был клуб власти, а не развлечений.
И её появление не осталось незамеченным. Не потому, что её узнали. А потому, что красное платье в этом море чёрного, серого и тёмно-синего было как вспышка. На неё посмотрели. Мужчины — с оценивающим интересом. Женщины — с холодным любопытством.
Она взяла у официанта бокал шампанского, сделала маленький глоток и позволила взгляду скользнуть по залу. Искать Екатерину. Искать… его.
И тут она увидела. Не его. А Никиту.
Он стоял у бара, разговаривая с седовласым мужчиной в очках. Он тоже изменился. Мальчик с костлявыми плечами превратился в мужчину с тяжёлой челюстью и короткой стрижкой. Он был в дорогом, но немного мешковатом пиджаке, и его поза, привычно чуть наклонённая вперёд, выдавала в нём не гостя, а охрану. Или доверенное лицо.
Он почувствовал её взгляд и обернулся. Их глаза встретились. На его лице не было ни удивления, ни радости. Только мгновенная, животная настороженность, словно он увидел змею. Он что-то быстро сказал своему собеседнику и направился к ней, легко лавируя между гостями.
— Катя, — сказал он, подойдя слишком близко. Его голос был низким, без эмоций. — Ты не должна была приходить.
— Почему? — она подняла бровь. — Меня пригласили.
— Это не твоё место. Уходи. Пока не поздно.
— Что значит «поздно», Никита? — она сделала шаг навстречу, не опуская глаз. — Что может случиться? Или с кем?
Он сжал челюсти. В его глазах плескалась тревога, смешанная с раздражением.
— Ты не понимаешь, во что играешь. Всё закончилось. Оставь его в покое. Оставь нас.
— «Его»? — она нарочительно переспросила. — О ком ты? О покойнике? Или о том, кто строит спортивные комплексы?
Никита побледнел. Он схватил её за локоть, но не грубо, а с отчаянной силой.
— Слушай меня. Ты получила своё. Ты выжила. Ты стала сильной. Зачем всё это ломать? Уезжай. Завтра же.
В этот момент за его спиной возникла Екатерина. Она сияла в платье цвета металлик и смотрела на них с хищным удовольствием.
— Никита, дорогой, отпусти нашу гостью, — сказала она сладким голосом. — Ты же её пугаешь. Катя пришла на праздник. А где же наш хозяин? Он так ждал этой встречи.
Никита выпустил локоть Кати, будто обжёгшись. Он бросил на Екатерину взгляд, полный ненависти, и, не сказав больше ни слова, растворился в толпе.
— Нервы, — вздохнула Екатерина, беря Катю под руку. — Вечно он такой, когда речь заходит о старом. Не обращай внимания. Пойдём, я тебе покажу кое-что интересное.
Она повела её через зал к стеклянной галерее, выходившей на внутренний дворик с зимним садом. В дальнем конце галереи, у камина, стояла небольшая группа людей. В центре, спиной к ним, был мужчина в тёмном костюме. Высокий, широкоплечий. Он говорил что-то, жестикулируя, и остальные слушали его с почтительным вниманием.
Катя почувствовала, как земля уходит из-под ног. Её охватила внезапная слабость. Она узнала это. Узнала линию плеч, посадку головы, жест руки, отбрасывающий невидимую прядь волос со лба. Степа. Это был он. Не по фотографии. Не силуэтом в темноте. А живой, дышащий, говорящий.
Екатерина ускорила шаг.
— Сергей Валерьевич! У нас тут новая гостья. Хотела с вами познакомиться.
Мужчина обернулся.
И время остановилось.
Он посмотрел на Катю. Его лицо. Это было лицо Степы. Но и не его. Черты стали резче, взрослее. В углах губ залегли жёсткие складки, которых не было у двадцатилетнего парня. А глаза… глаза Степы были бурей. В этих глазах была глубокая, непроглядная тишина. Как у озера, под которым не спят, а давно уже умерли все рыбы.
В них не было ни проблеска узнавания. Только вежливый, деловой интерес.
— Сергей Гордеев, — сказал он, протягивая руку. Его голос. Ниже. Спокойнее. Без той хрипотцы от сигарет и уличных драк. — Рад приветствовать вас в нашем клубе.
Катя автоматически протянула руку. Его пальцы были сухими, тёплыми, сильными. Рукопожатие — уверенным и безликим.
Он не узнал её. Или сделал вид.
— Катерина Орлова, — выдавила она, и её собственный голос прозвучал чужо.
— Катерина помогает моему бедному бутику, — вступила Екатерина, играя в светскую львицу. — Настоящий специалист по спасению тонущих кораблей.
— Похвально, — кивнул Гордеев. Его взгляд скользнул по её лицу, по платью, без тени личного интереса. — Успехов в начинаниях. Извините, меня ждут.
Он кивнул ей, Екатерине, и повернулся обратно к своей группе, продолжая прерванный разговор, как будто она была пустым местом. Незнакомкой. Ничем.
Катя стояла, как истукан, чувствуя, как красное платье, её доспехи, внезапно весит тонну. Весь её гнев, её подготовка, её решимость — разбились об эту ледяную, абсолютную стену равнодушия.
Он смотрел на неё и не видел. Не видел Олю. Не видел Катю. Не видел ничего.
И это было в тысячу раз страшнее, чем если бы в его глазах вспыхнула ненависть или боль.
Это значило только одно: для него она действительно умерла. Ещё тогда. И он выкопал себе новую жизнь, в которой для неё не было места даже в качестве призрака.
А она пришла сюда, вся в алом, вся в надежде на… на что? На подтверждение? На боль? На конец?
Ей стало физически плохо. Горло сдавило. Она отстранилась от Екатерины, которая что-то говорила ей с ядовитой улыбкой, и, не помня себя, пошла прочь. Назад к лифту. Назад в ночь.
Она не заметила, как за спиной у Гордеева, пока он говорил, его пальцы с такой силой сжали хрустальный бокал, что тонкая ножка треснула с едва слышным щелчком, оставив на его ладони мелкие, почти невидимые осколки и тонкую алую нить крови.
ТРЕЩИНА В ХРУСТАЛЕ
Лифт спускался вниз в гробовой тишине. Катя стояла, прижавшись спиной к холодной металлической стене, и смотрела в потолок, не видя его. Внутри была пустота. Та самая, которую она так боялась почувствовать снова. Её красное платье казалось теперь не доспехами, а клоунским нарядом, маскарадом, который все видели насквозь. Гордеев… Степа… Кто бы он ни был — он посмотрел на неё, как на чужую. И это было хуже любого признания.
Двери лифта открылись в пустой, освещённый бетонный коридор, ведущий к служебному выходу. Её личный host нигде не было видно. Она вышла на улицу, в холодную, колючую ночь. Машины не было. Её, видимо, не ожидали так скоро.
Она достала телефон, чтобы вызвать такси, но пальцы дрожали, и она едва могла попасть по иконкам. Глупые, предательские слёзы снова подступили к глазам. Она с силой зажмурилась, сжимая веки.
— Нужна помощь?
Голос прозвучал сзади, тихо, почти в самое ухо.
Катя вздрогнула и резко обернулась.
Никита. Он стоял в двух шагах, закутанный в чёрную куртку, без пиджака. В свете единственного фонаря его лицо было изрезано тенями.
— Что? — с трудом выдавила она.
— Я спросил, нужна ли тебе помощь. Машину вызвать.
— Я сама… — она начала, но голос снова подвёл её.
— Не сама, — он перебил её. Грубо, но без злобы. Более того, в его тоне слышалась какая-то усталая обречённость. — Пойдём. Я отвезу. Моя тачка здесь.
Она не стала спорить. Ей было всё равно. Она молча последовала за ним к старому, но ухоженному внедорожнику, припаркованному в самом углу двора. Он открыл ей пассажирскую дверь.
Салон пахло кожей, сигаретным дымом и чем-то ещё, знакомым — древесным ароматом, который всегда витал вокруг Никиты. Он завёл двигатель, включил печку, и они выехали из ворот, оставляя клуб «Андеграунд» позади — холодную крепость из стекла и бетона, где только что был убит её последний призрак.
Они ехали в молчании. Никита сосредоточенно смотрел на дорогу, его пальцы сжимали руль. Катя смотрела в боковое окно на проплывающие мимо огни. Оба ждали, кто нарушит тишину первым.
— Почему? — наконец спросила она, не оборачиваясь.
— Почему что?
— Почему он не узнал меня? Или сделал вид?
Никита долго молчал.
— Я не знаю, о ком ты говоришь, — пробормотал он.
— Перестань, Никита! — она повернулась к нему, и в её голосе прорвалась вся накопленная ярость и боль. — Я видела тебя там! Ты работаешь на него! Ты знаешь правду! Кто он? Что случилось на самом деле?
Машина резко свернула к обочине и остановилась под скелетом голых деревьев в каком-то пустынном парке. Никита заглушил двигатель и уставился в темноту за лобовым стеклом.
— Правда, — с горечью повторил он. — Какая правда тебе нужна, Катя? Та, что он умер, спасая тебя? Или та, что он выжил, чтобы стать тем, кого ты видела сегодня? Какая из них для тебя удобнее?
— Я хочу знать, почему он бросил меня! Почему заставил думать, что он мёртв!
— Потому что ты была бы следующей! — Никита крикнул, ударив ладонью по рулю. Он обернулся к ней, и в его глазах впервые за все эти годы она увидела ту самую, старую, дикую преданность, смешанную с болью. — Понимаешь? Долги, враги, беспредел… он был в петле. Единственный способ её разорвать — исчезнуть. И сделать так, чтобы все, кто был к нему близок, стали для его врагов никем. Мёртвыми душами. Ты думаешь, мне легко было? Смотреть, как ты сходишь с ума на похоронах? Видеть, как ты превращаешься в этот ледяной сухарь? Он приказал мне охранять тебя со стороны. Не подпускать близко. Не давать копать. Чтобы ты жила. Любой ценой.
Катя слушала, и её ярость медленно сменялась леденящим ужасом.
— Любой ценой? Значит, мои пять лет боли — это просто приемлемая цена?
— Да! — выкрикнул Никита. — Потому что альтернатива — твоя настоящая смерть. Или его. Или обоих. Он выбрал. Он всегда выбирал за тебя. Потому что любил. По-своему. По-идиотски. Но любил.
— А теперь? — прошептала она. — Почему он так посмотрел на меня?
Никита тяжело выдохнул, провёл рукой по лицу.
— Потому что он — Сергей Гордеев. Это не маска, Катя. Это человек, который построил себя из пепла старого Степы. У него другая жизнь. Другие правила. Другие… обязательства. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Ты для него — самая большая слабость. Признать тебя — значит признать прошлое. А прошлое для него — это мина. Одна неверная фраза, один шаг — и всё, что он построил, взлетит на воздух. Вместе с тобой.
— Так что, я должна просто уехать? Сделать вид, что ничего не было?
— Да! — в голосе Никиты снова зазвучала отчаянная мольба. — У тебя всё получилось. Ты сильная. Ты выжила без него. Продолжай жить. Уезжай. Забудь.
— А он? Он женился, — сказала Катя, и это прозвучало как обвинение.
Никита помрачнел.
— Женитьба Гордеева — это сделка. Часть его легенды. Часть крыши. Она не значит ничего.
— А та женщина с ним в ресторане? Та, что была в клубе?
— Бизнес. Всё — бизнес. Ничего личного. — Он произнёс это так, будто заучил эту фразу наизусть. — В его мире нет места личному. Это роскошь, которую он не может себе позволить. И ты не должна пытаться ему её вернуть.
Катя откинулась на спинку кресла, чувствуя страшную усталость. Никита говорил правду. Горькую, неудобную, но правду. Степа пожертвовал их любовью, чтобы дать ей шанс. А она потратила этот шанс на то, чтобы выстроить себе новую тюрьму из амбиций и контроля. И теперь, когда дверь в старую камеру приоткрылась, она увидела, что там никого нет. Тот, кто был её надзирателем и сокамерником, перешёл в другой блок. И запер дверь на ключ.
— Отвези меня в отель, — тихо попросила она.
Никита кивнул, завёл машину. Остаток пути они снова молчали. Когда он остановился у служебного входа, она уже открывала дверь, но он положил руку ей на запястье. Нежно, почти по-братски.
— Оля… прости. За всё.
Она посмотрела на его руку, потом в глаза. И впервые за вечер увидела не телохранителя Гордеева, а старого Никиту, который когда-то таскал ей пирожки из столовой и смешил дурацкими шутками, чтобы она перестала плакать.
— Я не Оля, — сказала она, но без злости. — И он — не Степа. Нас больше нет.
Она вышла из машины и, не оглядываясь, пошла к двери. Красное платье волочилось по асфальту, собирая пыль и грязь. Она не заботилась об этом.
В номере она скинула платье, как вторую кожу, и оставило его лежать на полу, алым пятном на светлом паркете. Душ она принимала долго, почти обжигающе горячий, пытаясь смыть с себя этот вечер, этот взгляд, эту непробиваемую стену.
А потом, вытеревшись, она подошла к окну. Ночь. Город. Её временное царство.
Она думала о бокале, который он сжал так сильно, что тот треснул. Он не подавал виду, но она заметила, как его пальцы на мгновение сомкнулись, прежде чем он отпустил хрусталь. Это была трещина. Маленькая. Почти невидимая.
Сергей Гордеев был хрустальным бокалом — идеальным, холодным, пустым. Но внутри, под гладкой поверхностью, шла трещина. Трещина по имени Оля. И она только что прикоснулась к ней.
Он сделал вид, что не узнал. Значит, он боится. Он всё ещё чувствует. И это уже не было равнодушием. Это была стратегия. Оборона.
Она подошла к столу, где лежали визитка из клуба и серебряная цепочка с ключиком. Она взяла цепочку в руки. Холодный металл согрелся от её кожи.
«Чтобы ты всегда могла выбраться», — сказал он тогда.
А что, если она не хочет выбираться? Что, если она хочет войти обратно? В его новую, хрустальную тюрьму. И разбить её вдребезги. Не из мести. А чтобы увидеть, что осталось внутри. Что осталось от Степы.
Или от неё самой.
Она надела цепочку. Крошечный ключик упал ей на грудь, холодный и жгучий одновременно.
Нет, она не уедет. Теперь, когда она знает, что он её боится. Теперь, когда она увидела трещину.
Игра только начиналась. И на этот раз правила будет диктовать она.
Её телефон завибрировал. Сообщение от ассистентки Ани: «Катерина, высылаю вам полное досье на «Гордеев Девелопмент», как вы просили. Есть несколько очень интересных моментов по одному из последних тендеров. Похоже на серьёзный конфликт интересов с мэрией».
Катя села за ноутбук, и в её глазах загорелся тот самый холодный, расчётливый огонь, который принёс ей успех.
Отлично. Если он хочет играть в бизнесменов и призраков, она сыграет с ним в его же игру. Но на её поле.
Она открыла файл и начала читать.
Продолжение следует…