Не родись красивой 75
Коля никогда в жизни не был так рад Кондрату, как сейчас.
Увидев брата, он словно ожил. Бросился к нему прямо на ходу, наспех накидывая ватник, схватил за руку и почти силой потянул к выходу из цеха.
— У меня беда… — заговорил он сбивчиво, не давая Кондрату опомниться. — Помоги. Больше мне никто не может помочь. Я не знаю, что делать, не знаю, куда идти. Я уже ходил в милицию — толку никакого. Никто ничего не говорит…
Губы у Коли дрожали, лицо было бледное, вытянутое. Он весь был какой-то напряжённый, натянутый, словно струна, готовая лопнуть. Кондрат смотрел на него и не узнавал: перед ним стоял не тот тихий, ровный Николай, которого он знал с детства, а измученный, напуганный человек.
— Да что случилось-то? — не выдержал он. — Говори толком!
— Ольга… — выдохнул Колька.
— Что Ольга?! — Кондрат сорвался почти на крик.
Колька резко зашипел, оглядываясь по сторонам:
— Тише, тише… Никто не должен слышать!
Он потянул брата ещё дальше, туда, где никто их не мог слышать.
— Говори, — жёстко потребовал Кондрат. — Что случилось?
— Она в милиции. Арестована. Мне сказали…, голос у Коли сорвался,, …что она враг народа.
Губы его снова задрожали, глаза наполнились слезами, которые он изо всех сил сдерживал. Кондрат словно получил удар под дых. Он на секунду замер, а потом лицо его резко изменилось — потемнело, закаменело.
— Как?.. — вырвалось у него. — Как такое могло случиться?
И тут же, не давая брату опомниться, он обрушил на него слова, которые давно копились внутри:
— Ты не сберёг её. Это ты во всём виноват! Я знал, что ничего хорошего с ней рядом с тобой не будет!
Кондрат говорил резко, жёстко, почти с яростью, будто обвинял не только брата, но и саму судьбу. Слова летели одно за другим, без пощады.
Колька молчал.
Он стоял, опустив голову, стиснув руки в кулаки. Возразить ему было нечего. Он был согласен со старшим братом во всём. Не уберёг Ольгу. Не предвидел. Даже не подумал, что такое возможно. Они не придумали никакой версии, никакой защиты — жили, будто беда никогда не коснётся их.
А теперь было поздно.
Придя в себя, Кондрат всё-таки остановился. Резко, словно споткнулся о собственные мысли. Он повернулся к брату и начал выспрашивать — жёстко, цепко, по-деловому, как его учили теперь спрашивать.
— Когда? Кто донёс? — сыпались вопросы.
Коля отвечал. Но он и сам не знал ничего толком, говорил обрывками, путался, снова и снова возвращался к разговору с Анфисой, и как Анна Ивановна велела ей молчать. Он говорил — и сам слышал, насколько всё это зыбко, непрочно, как мало в этом конкретного, за что можно было бы уцепиться.
Кондрат не мог стоять на месте, сжимал кулаки, резко останавливался, снова начинал шагать. Он рвал и метал — и от гнева, и от безысходности. Он слишком хорошо понимал это слово — враг народа. Понимал лучше, чем Колька.
Он знал: если человека так назвали, доказывать обратное не просто бесполезно — смертельно опасно. Вступиться за врага народа значило самому шагнуть в ту же пропасть. Даже слово лишнее, даже сомнение, даже попытка разобраться — и ты уже под подозрением.
Он злился на Кольку — зло, грубо, без пощады. Срывался, ругался, повторял одно и то же, будто надеялся, что от слов что-то изменится. В этой злости была и его собственная боль, и страх, и бессилие, но Кольке от этого не становилось легче.
Потом Кондрат вдруг резко развернулся.
— Мне надо идти.
Он сказал это сухо, отрывисто — и, не оглянувшись, ушёл. Ни слова напоследок. Ни обещания. Ни отказа. Просто ушёл.
Коля остался стоять один.
От этого молчаливого ухода стало ещё больнее, чем от всех резких слов. Потому что в этих словах всё-таки была жизнь, а в уходе — пустота.
Надежда на брата, которую он так бережно, так отчаянно лелеял все эти дни, сейчас растаяла. Может быть — навсегда.
И Коля вдруг остро почувствовал: он снова один со своей бедой. И Ольга — там, где до неё не дотянуться ни руками, ни сердцем.
Николай не знал, что делать дальше и о чём думать.
После ухода Кондрата внутри будто что-то окончательно оборвалось. Старший брат больше не появлялся, а где его искать — Коля даже не представлял. Он прокручивал ту встречу снова и снова, с горечью жалея, что не задал ни одного конкретного вопроса, не ухватился хоть за какую-нибудь ниточку. Хотя в глубине души понимал: даже если бы спросил, Кондрат, скорее всего, всё равно ничего бы не сказал. Не мог.
Дни потянулись медленно, мучительно. Они стали длинными, серыми, невыносимо тяжёлыми. Утро сменялось вечером, вечер — ночью, а внутри ничего не менялось. На душе у Николая стояла темень, такая густая, что в ней невозможно было разглядеть ни одного просвета. Жить не хотелось. Он винил себя во всём: за то, что не уберёг Ольгу, за то, что был беспечен, за то, что вовремя не насторожился, не настоял, не защитил.
Его перестало интересовать всё, что происходило вокруг.
Он механически ходил на работу, ел, ложился спать, поднимался. Руки делали своё дело, ноги сами несли туда, куда надо, но мысли всё время возвращались к Ольге. Где она? Жива ли? Холодно ли ей? Думает ли о нём? Эти вопросы не давали покоя ни днём, ни ночью.
Он не выдержал.
Он снова пошёл в милицию — к тому самому следователю, надеясь хотя бы увидеть его, хотя бы услышать хоть слово. Но к следователю его не пустили. Даже не стали слушать. Наоборот — посмотрели недовольно, с подозрением, и грубо пригрозили наказанием за то, что он ходит без дела и задаёт лишние вопросы.
— Сведений о заключённых не даём, — отрезали ему. — Иди, работай.
Николай вышел на улицу оглушённый.
Последняя дверь захлопнулась перед ним. Он понял: здесь ему больше нечего искать. И от этого стало особенно страшно — потому что впереди не было ничего, кроме неизвестности и бесконечного ожидания.
Николай потерял всякий интерес к жизни.
Ему стало всё равно, как он живёт, что ест, сколько спит. Он был согласен на всё, на любую работу, на любое унижение, на любой риск,, лишь бы только узнать, что сейчас с Олей и что её ждёт дальше. Мысль о ней стала единственной опорой и одновременно единственной мукой.
Кондрат появился через две недели.
Он сам пришёл на завод, нашёл Николая. Увидев брата, Кондрат невольно остановился. Перед ним стоял уже не тот Колька, которого он помнил: Николай словно усох, стал меньше ростом, плечи опали, лицо заострилось. Он был худой, бледный, с потухшими, поникшими глазами, в которых не осталось ни искры прежней жизни.
— Как же она тебе, такому дураку, доверилась? — не выдержал Кондрат. — Ошиблась Оля в своей жизни. Вся её жизнь наперекосяк пошла с тобой.
Он говорил резко, почти зло, но Николай не отреагировал. Ни один мускул не дрогнул.
— Ты знаешь, где она? — только и спросил он, глядя на брата так, будто от этого ответа зависело всё.
Кондрат раздражённо фыркнул:
— Наделал дел, а теперь плачешь, — зло зыркнул он. — В милиции она. Ждёт приговора. А приговор, сам понимаешь, какой будет.
Он сказал это с надрывом, зло:
— Сибирь.
— Как… Сибирь?.. — Колька побледнел ещё сильнее.
— А вот так, — жёстко ответил Кондрат. — Враг народа. Кулацкий элемент.
Он посмотрел на брата внимательно и добавил уже деловито:
— Ты давай, собери ей вещи. Зима на носу. Нужна тёплая одежда и обувь. Осуждённым дозволены передачки, зима на носу.
—А она…, Николай заговорил быстро, сбивчиво,, …она ведь в лёгком пальто. В чём была, в том её и взяли. И в тюрьме, наверное, холодно…
Он вдруг сорвался, голос задрожал:
— Как же ты там?..
— Хватит причитать вместо бабы, — резко оборвал его Кондрат. — Про одежду понял?
— Понял, — тут же ответил Николай. — Понял.
Он шагнул ближе.
— А дальше что? Как помочь ей?
Кондрат сплюнул в сторону, зло, с досадой.
— Раньше об этом надо было думать.
Он замолчал, уставившись в землю, будто взвешивал что-то внутри себя. Прошла минута. Потом он медленно поднял голову и сказал тише, но серьёзнее:
— После приговора её отправят на сборник. Оттуда всех погрузят в вагоны. Врагов народа сейчас собирают со всей округи. Состав пойдёт.
Николай вскинулся:
— И что?..
—А то,, продолжил Кондрат,, что я пытаюсь узнать, можно ли тебя пристроить в этот состав. В бригаду сопровождения.
Эти слова прозвучали, как удар — и как надежда одновременно.
Николай перестал дышать
Он понял: это — . Даже ес.ли шанс быть рядом, видеть её хотя бы издали, хотя бы знать, что она жива.
Продолжение.