«Это моя дочь, она будет жить с нами»
Я всегда думала, что тридцать пять лет — это возраст, когда жизнь, наконец, обретает четкие очертания. Как пазл, который долго собираешь, а потом щелчок — и картинка складывается. У меня была хорошая, хотя и не самая высокооплачиваемая работа главного бухгалтера в небольшой строительной фирме. Своя однокомнатная квартира в панельной девятиэтажке на окраине города, купленная в ипотеку, которую я почти выплатила. Кот, фикус и привычка пить кофе с молоком, но без сахара. И было чувство, будто чего-то не хватает. Не драмы, нет. Проработав десять лет с цифрами, я тосковала по живому, нелинейному, по чему-то, что выбьет из колеи ровных дебетов и кредитов. И вот оно пришло. Его звали Артем.
Мы познакомились на курсах по испанскому. Я ходила туда два года, мечтая когда-нибудь поехать в Барселону и прочесть «Дон Кихота» в оригинале. Он появился в группе на третьем месяце моего обучения. Высокий, с проседью в темных волосах у висков, в дорогой, но не кричащей рубашке. Он говорил с легкой картавинкой, которая в его исполнении звучала не как дефект, а как изысканная особенность. Артему было сорок восемь, он был совладельцем сети автомоек и, как выяснилось позже, разведен. Он подошел ко мне на перерыве, когда я пыталась спрятаться с чашкой чая у окна.
— Вы произносите «gracias» так, будто это молитва, — сказал он, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок. — А надо — как будто бросаете монетку в фонтан. Легко.
Я смутилась. Мой испанский был сугубо техническим, выученным по учебникам.
— У меня не очень получается легкость, — призналась я. — Я бухгалтер. Мы привыкли к точности.
— Артем, — представился он, протягивая руку. — А я, наверное, в прошлой жизни был фламенко-гитаристом. Или конкистадором. Хотите, покажу, как бросать монетки?
Так началось. Он был очарователен. Не молодежным блеском, а именно зрелой, уверенной притягательностью человека, который знает себе цену и умеет получать от жизни удовольствие. Он забирал меня с работы на своем черном Lexus, возил в рестораны, о которых я только читала в блогах. Он дарил не банальные розы, а, например, редкий сорт орхидеи в горшке или билеты на камерный концерт виолончелиста, о котором я как-то обмолвилась. Он слушал. Казалось, он слушал меня так внимательно, как не слушал никто и никогда. Запоминал мелочи: что я терпеть не могу кинзу, что боюсь высоты, но обожаю вид с высоты, что в детстве мечтала стать археологом.
— Ты, Лена, — говорил он, держа мою руку в своих больших, теплых ладонях, — как заброшенный храм. В тебе столько тихих залов и неизведанных комнат. Я хочу быть твоим гидом. И сторожем.
Это были те самые слова, которых мне не хватало. Я чувствовала себя увиденной. Не бухгалтером Еленой Сергеевной, а именно Леной — той девчонкой с книжкой про Индиану Джонса, которая все еще жила где-то внутри. Я влюбилась. Глупо, стремительно, по-юношески.
Через полгода он, обняв меня на смотровой площадке, спросил тихо: «Давай съедемся? Моя квартира огромна, мне в ней одному пусто. Ты только представь: наши книги на одной полке, твой кофе по утрам, наша общая тишина». Я согласилась, не раздумывая. Продавать или сдавать свою квартиру не стала — сказала, что нужно время. На самом деле, где-то в глубине души слабо щемило: а вдруг? Но я прогнала эту мысль. Это был Артем. Надежный, взрослый, влюбленный Артем.
Его квартира в центре действительно была огромной: светлый лофт с панорамными окнами, открытая кухня с островом, дубовая лестница на второй этаж. Все было выдержано в стиле минимализма: бетон, стекло, дерево. Уютно, но безделушек — никаких. Как музей современного искусства. Я переехала с двумя чемоданами, коробкой книг и своим котом Марселем. Артем встретил меня у порога, поднял на руки и пронес через весь зал, смеясь.
— Добро пожаловать домой, хозяйка.
Первые дни были похожи на красивый сон. Я варила кофе на его супер-автомате, училась пользоваться духовкой с сенсорным экраном, часами лежала на диване, глядя на городские огни. Мы завтракали вместе, он рассказывал о своих планах по расширению бизнеса, я — о том, как наш директор снова пытался списать на рекламу личные обеды. Казалось, я нашла свой идеал.
А через неделю после моего переезда раздался звонок в домофон. Был вечер вторника. Я готовила пасту с морепродуктами, Артем смотрел новости.
— Кто это? — спросила я, вытирая руки.
— Наверное, курьер, — бросил он, не отрываясь от экрана. — Открой, дорогая.
Я нажала кнопку. В камере домофона я увидела молодую девушку. Лет двадцати пяти. Длинные светлые волосы, дорогая дубленка, лицо усталое и капризное. Рядом — чемоданы. Три больших чемодана.
— Пап, это я! Открывай, я замерзла! — прозвучал голос, знакомый мне по редким телефонным разговорам Артема. Катя. Его дочь от первого брака.
Меня будто слегка толкнули в грудь. Артем редко говорил о дочери. Общее: «учится за границей», «сложные отношения с матерью», «творческая натура». Я знала, что они не очень близки. Я открыла дверь. Девушка вкатила чемоданы в прихожую, пахнувшую холодом и дорогими духами.
— Привет, — сказала она, оценивающе оглядев меня с ног до головы. — Ты, наверное, Лена. Пап говорил. Классные носки.
Я посмотрела на свои ноги. На мне были смешные носки с енотами, подарок коллег. Я покраснела.
— Заходи, раздевайся, — пролепетала я. — Ужин скоро.
Артем подошел, неспешно. Он обнял дочь, но без особой теплоты, похлопал по спине.
— Кать, сюрприз, конечно. Что случилось?
— Бросил тот идиот, — Катя скинула дубленку прямо на пол. — И я с ним поссорилась. Не могу больше там находиться. Решила вернуться. Поживу тут, ок? Пока не найду что-то свое.
Она сказала это так, будто речь шла о том, чтобы переночевать у подруги. Артем помолчал. Я замерла с половником в руке, глядя на него. В его глазах промелькнуло что-то — раздражение? Усталость? Но через секунду он улыбнулся. Той самой, уверенной улыбкой.
— Конечно, дочка. Ты же знаешь, тебе здесь всегда рады. Это твой дом.
Он повернулся ко мне. — Лена, мы, конечно, Катю не предупредили, но ты же не против? Это моя дочь. Она поживет с нами. Недолго.
«Недолго». Это слово повисло в воздухе. Я почувствовала, как что-то внутри сжимается. Но я улыбнулась. Растянула губы в той самой, бухгалтерской, социально одобряемой улыбке.
— Конечно, — сказала я. — Катя, проходи. Сейчас добавим пасты.
Так она въехала. Три чемодана в гостевую комнату на втором этаже, которая тут же превратилась в эпицентр хаоса. Разбросанная одежда, косметика, ноутбук на полу. И началась наша новая жизнь втроем.
Сначала были «звоночки», мелкие, как осколки стекла в тапочке.
Катя не работала. Она «искала себя». Просыпалась ближе к обеду, требовала отдельно приготовленный завтрак («Я не ем пасту, у меня глютеновая непереносимость, пап, ты что, не помнишь?» — хотя накануне она съела полмиски моей пасты). Она разговаривала со мной снисходительно, как с прислугой или с легкомысленной младшей сестрой, хотя я была на десять лет ее старше.
— Лена, а ты можешь не носить этот свитер? Он страшный.
— Лена, ты не умеешь гладить рубашки папы. Видишь, складки?
— Ой, опять твой кот шерсть везде. У меня же аллергия! — (аллергия, которая проявлялась только когда ей было лень что-то делать).
Я жаловалась Артему. Тихо, ночью, в нашей спальне.
— Дорогой, она сегодня снова назвала меня «тетенькой». И просила купить ей новый айфон, потому что старый «уже вышел из моды».
Артем обнимал меня, целовал в макушку.
— Потерпи, солнышко. Она же ребенок. Она переживает тяжелый разрыв. Ей нужно внимание. Ты же взрослая, мудрая. Помоги ей. Она смягчится.
Я верила ему. Я хотела быть «мудрой». Не той стервой, что ревнует отца к дочери. Я пыталась. Готовила ее любимые блюда (которые менялись каждый день), стирала ее шелковые блузки вручную, молча слушала ее монологи о бессмысленности бухгалтерской работы. Я оправдывала ее поведение стрессом, молодостью. А Артема — отцовскими чувствами.
Но напряжение росло. Теперь мы почти не проводили время вдвоем. Катя всегда оказывалась с нами. За ужином она перебивала меня, рассказывая Артему какие-то старые семейные анекдоты, в которых я не могла участвовать. Она вставляла фразы на английском и французском, зная, что я их не пойму. Она требовала отца «на разговор» и они уходили в кабинет на часы, а я сидела в гостиной одна, гладя бесконечные рубашки и чувствуя себя чужой в этом идеальном лофте.
Мои вещи начали исчезать. Сначала дорогая помада, потом книга, которую я не дочитала. Однажды я не нашла свой любимый чайный набор — простую белую кружку с трещинкой, память о маме. Катя пожала плечами: «Ой, кажется, я разбила. Она же такая дешевая, купишь новую». Артем, услышав это, лишь вздохнул: «Не делай из мухи слона, Лена. Кружка и кружка».
Я перестала чувствовать себя хозяйкой. Я была гостьей. Причем гостьей нежеланной. Мое пространство сжималось. Сначала я убрала свои книги с общей полки, потому что Катя назвала их «бухгалтерской скукотой». Потом перестала ставить свою зубную щетку в стаканчик рядом с щеткой Артема — Катя как-то сказала, что это «антисанитария». Марселя я запирала в нашей спальне, потому что дочь «чихала».
Я пыталась говорить с Артемом серьезно.
— Я не чувствую себя здесь дома. Я чувствую себя… обслуживающим персоналом.
— Что ты несешь? — он смотрел на меня с искренним недоумением. — Это твой дом. Просто сейчас у нас сложный период. Надо поддержать Катю. Ты же моя опора.
И я снова сжималась в комочек, старалась быть «опорой». Но внутри что-то треснуло. Любовь, восхищение — они начали покрываться паутиной обид и унижений. Я ловила себя на том, что жду, когда Катя уйдет к друзьям, чтобы просто посидеть с Артемом в тишине. Но даже в эти редкие минуты он был отстранен, думал о чем-то своем. А чаще всего просто уставал и засыпал.
Кульминация наступила через три месяца после ее приезда. В субботу утром. Я пыталась навести порядок на кухне после ночной вечеринки Кати (ее друзья оставили горы посуды и пятно красного вина на бетонном полу). Артем вышел из кабинета с серьезным лицом.
— Лена, Катя, садитесь. Надо обсудить наш быт.
Мы сели за огромный стол. Катя зевнула, уткнувшись в телефон. У меня защемило сердце.
— Дело в том, — начал Артем деловым тоном, каким говорил с партнерами, — что мы все живем вместе, но без четких правил это приводит к хаосу. Катя чувствует себя неуютно, Лена — напряжена. Я предлагаю установить некоторые… пункты. Для комфорта всех.
Он положил на стол лист бумаги. Я прочла заголовок: «Правила совместного проживания».
— Давай, пап, озвучивай, — лениво сказала Катя.
Артем откашлялся.
«Пункт первый: Общие зоны. Кухня и гостиная — территория семьи. Посторонние предметы (ноутбуки, книги, личные вещи) должны убираться сразу после использования. За соблюдением следит Лена».
Я почувствовала, как по спине побежали мурашки. «За соблюдением следит Лена». Как надзиратель.
«Пункт второй: Гости. Прием гостей возможен только с предварительного согласия всех проживающих. Уведомление не менее чем за сутки. За несанкционированные вечеринки — штраф в общую кассу. Исключение — друзья Кати, которые могут заходить в любое время».
— Почему исключение? — вырвалось у меня.
— Потому что Катя молода, ей нужно общение, — спокойно ответил Артем. — Продолжаем.
«Пункт третий: Питание. Лена отвечает за составление меню и закупку продуктов. Катя имеет право вносить свои пожелания и ограничения (диета, аллергии). Готовит Лена. Уборку после готовки осуществляет тот, кто не готовил».
Я смотрела на его лицо. Оно было спокойным, рациональным. Он не видел ничего ужасного в этих словах.
«Пункт четвертый: Финансы. Все общие расходы (коммуналка, продукты, бытовая химия) делятся пополам между мной и Леной. Личные расходы Кати — ее ответственность. Я могу помогать ей по мере необходимости».
То есть, я должна была платить за половину коммуналки в этой огромной квартире, где я была фактически прислугой? Я молчала. Шок сковал горло.
«Пункт пятый: Животные. Кот Лены представляет угрозу для чистоты и может вызывать аллергию у Кати. Он должен постоянно находиться в спальне Лены. Выгул на балконе не более 15 минут в день под присмотром».
Тут я не выдержала.
— Выгул на балконе? Это же животное, не заключенный!
— Лена, не истери, — холодно сказал Артем. — Это компромисс. Ты же хочешь, чтобы всем было хорошо?
Самое страшное было в конце. Артем откашлялся.
«И последнее. Для сохранения личного пространства каждого, прошу соблюдать зонирование. Моя библиотека и кабинет — моя территория. Второй этаж, где находится комната Кати, — ее территория. Лена отвечает за порядок на первом этаже и может распоряжаться кухней и гостиной, но с учетом наших интересов. Спальня — наше общее пространство, но уборка в ней — зона ответственности Лены».
Наступила тишина. Катя наконец оторвалась от телефона и ухмыльнулась.
— Нормальные правила. Я согласна.
Я смотрела на Артема. На этого мужчину, которого я любила, с которым хотела детей, с которым видела старость. И вдруг я увидела его. По-настоящему. Не рыцаря, не гида по моим внутренним храмам. А холодного, расчетливого человека, который просто нашел удобную, покладистую женщину для быта и уюта. Которая теперь еще и платит за половину его счетов и нянчится с его взрослой, избалованной дочерью. Его «пункты» были не правилами. Они были моим приговором. Констатацией моего места в этой иерархии: в самом низу.
— Я… — мой голос сорвался. — Я не прислуга, Артем.
— Кто говорит о прислуге? — он искренне удивился. — Это просто организация пространства для общего блага. Ты же любишь порядок.
В этот момент во мне что-то переключилось. Обида, боль, унижение — они вдруг испарились. Осталась только ледяная, кристальная ясность. Я встала. Мои руки не дрожали.
— Ты прав, — тихо сказала я. — Я люблю порядок. И сейчас я его наведу.
Я прошла в спальню. Достала из-под крова свои два чемодана, которые так и не успела разобрать до конца. Начала молча складывать вещи. Книги. Нижнее белье. Документы. Косметику. Я делала это методично, быстро, как на работе перед сдачей отчета. Ни одной лишней мысли. Только действие.
Через десять минут Артем зашел в спальню. Увидел чемоданы. Его лицо исказилось от непонимания.
— Лена? Что ты делаешь?
— Навожу порядок, — ответила я, не глядя на него. — В моей жизни. Я уезжаю.
— Ты что, из-за этих дурацких правил? Мы же можем их обсудить!
— Это не правила, Артем. Это — твое истинное лицо. Я его увидела. Спасибо.
— Не будь ребенком! — в его голосе впервые прозвучали нотки паники. — Куда ты пойдешь? У тебя же здесь все!
— Здесь у меня нет ничего, — я захлопнула чемодан. — Кроме иллюзий. А их я с собой не беру.
Я позвала Марселя, посадила его в переноску. Выкатила чемоданы в зал. Катя стояла на лестнице, наблюдая с любопытством, как за интересным сериалом.
— Пап, она серьезно? — фыркнула она.
Артем попытался взять меня за руку.
— Лена, прости. Давай поговорим. Я, может, слишком жестко…
— Нет, — я посмотрела ему прямо в глаза. Впервые за все время без страха и восхищения. — Ты был абсолютно честен. И я благодарна. Я наконец поняла, кто я для тебя. И кто ты для меня. Прощай.
Я вышла из той квартиры в последний раз. Двери лифта закрылись, скрыв его растерянное лицо. И только в такси, когда город поплыл за мокрым стеклом, меня накрыло. Я задрожала. Меня рвало у обочины, рядом с таксистом, который деликатно смотрел в сторону. Я рыдала всю ночь в своей пустой, холодной, родной однокомнатной квартире, обняв Марселя. Рыдала от боли, от стыда (как же я могла так унижаться?), от гнева. От страха перед одиночеством, которое теперь казалось таким огромным.
Но утром я встала. Потому что надо было идти на работу. Потому что нужно было кормить кота. Потому что моя жизнь, моя настоящая жизнь, ждала. Не в лофте с панорамными окнами, а здесь, среди своих старых книг, потертого дивана и невыплаченной до конца ипотеки.
Восстановление было медленным. Как после тяжелой болезни. Первые недели я выключала телефон, чтобы не видеть его попыток связаться (сначала были гневные сообщения, потом извинения, потом молчание). Я плакала в душе. Кричала в подушку. Писала длинные письма, которые потом рвала. Встречалась с подругами и в десятый раз пересказывала историю с «пунктами», а они качали головами и говорили: «Лен, да ты героиня, что ушла. Многие бы терпели».
Я не чувствовала себя героиней. Я чувствовала себя дурой. Но с каждым днем это чувство слабело. Я перекрасила стены в спальне в смелый цвет терракоты. Купила новое постельное белье, не такое, какое нравилось Артему. Записалась на курсы керамики. Позволила Марселю спать где угодно.
Иногда ночью меня просыпал страх: а вдруг это был мой последний шанс? Вдруг я так и останусь одна? Но потом я вспоминала его лицо, читающее те «пункты». И понимала — лучше одна, чем так.
Прошло почти два года. Я съездила в ту самую Барселону. Одна. И это было не страшно, а потрясающе. Я получила повышение. Завела кактус. Научилась готовить паэлью. И почти не думала об Артеме. Он стал похож на старый шрам — не болит, но напоминает.
Мы с ним не были друзьями в соцсетях, но у нас остались общие знакомые. Однажды, на корпоративе, ко мне подошла девушка Маша, с которой мы когда-то пересекались на вечеринке у Артема.
— Лен, привет! О, как ты классно выглядишь!
Мы разговорились. И после второго бокала вина она спросила:
— Кстати, ты слышала про Артема?
Во мне что-то ёкнуло. Старый, почти забытый инстинкт.
— Нет. А что?
— Да история там приключилась. Помнишь его дочь, Катю, ту цацу?
— Как не помнить, — я сделала глоток вина.
— Так вот, она так и осталась жить с ним. И, похоже, окончательно села на шею. Артем, говорят, влез в какие-то рискованные проекты, чтобы удовлетворить ее запросы — новая машина, поездки на Бали, шуба. В общем, прогорел. Серьезно. Пришлось одну из моек продать, вторую заложить.
Я слушала, и у меня перехватило дыхание.
— И это еще не все, — Маша понизила голос. — Катя, пока он пытался спасти бизнес, свела знакомство с каким-то женатым олигархом. И укатила с ним в Монако. Бросила отца с долгами и опустевшей квартирой. Говорят, Артем сейчас в глубокой депрессии. Пытается наладить отношения с бывшей женой, но та его, естественно, послала. И ведь ирония судьбы — он всем рассказывал, как вы, Лена, его бросили из-за каких-то пустяков, а он, мол, хотел семью сохранить. А теперь-то все видят, кто был тем самым «пустяком» и кто кого на самом деле использовал.
Я поблагодарила Машу, сказала, что мне нужно к коллегам. Отошла к окну. За стеклом шел снег — первый, пушистый. Я стояла и смотрела, как хлопья падают на темный асфальт и тают.
Я ждала, что придет злорадство. Оно не пришло. Пришло другое. Огромное, тихое, всезаполняющее чувство… справедливости. Не мелочного «получил по заслугам». А именно что справедливости, как закона физики. Ты строил свою жизнь на чужом унижении, использовании, на неравенстве. И однажды эта конструкция обязана была рухнуть. Просто потому, что она неустойчива. Он сам загнал себя в ту же ловушку, которую расставил для меня. Только его ловушкой стала его же обожаемая дочь и его собственная жадность — к деньгам, к комфорту, к власти над чужими жизнями.
Я не чувствовала жалости. Но и ненависти не было. Была пустота. Как будто последний осколок того ядовитого стекла, который сидел во мне все это время, наконец растворился. Он больше не имел надо мной власти. Ни как любимый мужчина, ни как источник боли, ни даже как объект для осуждения.
Я вышла с корпоратива, накинула капюшон и пошла по снегу. Дышала холодным воздухом. Снежинки таяли на моих щеках, и я не могла понять, слезы это или просто вода. Я шла к себе домой. В свою маленькую, уютную, полностью свою квартиру. Где меня ждал кот, терракотовые стены и тишина, которая принадлежала только мне.
И я поняла самую главную вещь. Карма — это не что-то мистическое. Это просто жизнь. Рано или поздно она расставляет все по своим полочкам. Твоя задача — не мешать ей. А просто уйти с дороги, когда видишь, что на тебя везут ящик с чужими «пунктами». Уйти. И жить дальше. Своей жизнью. На своих условиях.
И это, пожалуй, самая сладкая месть из всех возможных — жить счастливо и свободно. Без оглядки.
