История одного фэн-шуя, или Как я позволяла себя разобрать по косточкам
Я всегда считала себя человеком с крепкими нервами и здоровыми границами. Мне тридцать семь, я руководитель отдела в небольшом издательстве, у меня есть своя двушка в спальном районе Москвы, кот породы «просто хороший» и коллекция ароматических свечей, которую я собирала десять лет. Жизнь была ровной, предсказуемой, иногда скучноватой, но своей. А потом в моей жизни появилась Валентина Петровна.
Мы познакомились на мастер-классе по акварели для взрослых — я пыталась найти хобби, чтобы отвлечься от вечного онлайна. Она сидела рядом, и когда у меня очередной цветок превращался в мокрое коричневое пятно, ее тонкая, почти прозрачная рука с изящно очерченными венами мягко легла на мою.
— Деточка, ты слишком сильно давишь на кисть, — сказал тихий, грудной голос. — Ты боишься бумаги. Не надо бояться. Давай я покажу.
Она взяла мою кисть, и через пять минут на листе расцвела нежная ветка сакуры. Я смотрела на нее, завороженная. Валентине Петровне было пятьдесят девять, но выглядела она на сорок пять максимум. Серебристо-пепельные волосы, собранные в низкий пучок, идеальная осанка, просторный льняной халат поверх узких брюк. От нее веяло спокойствием, мудростью и какой-то дорогой, ненавязчивой парфюмерией с запахом сандала. Она была олицетворением той самой гармонии, которой мне так не хватало.
Мы разговорились за чаем после занятия. Оказалось, она недавно вернулась из долгой поездки по Азии, где изучала философию, фэн-шуй и практики осознанности. Разведена, дети живут за границей, снимала квартиру, но хотела бы найти тихое, светлое место подешевле. Я, шутя, сказала, что у меня как раз пустует вторая комната с балконом после того, как соседка-подруга съехала к мужу. В ее глазах что-то мелькнуло — не блеск, а скорее мягкий, теплый свет, как от свечи.
— Это знак, — улыбнулась она. — Ты знаешь, что пустующее пространство в доме забирает энергию у живущих? Особенно если оно на юго-востоке, в зоне богатства.
Я засмеялась, но мне было приятно. Она говорила со мной не как с закомплексованной ученицей, а как с равной, только немного заблудившейся. Через неделю она приехала на чай, чтобы посмотреть комнату. Вошла и замерла на пороге, медленно проводя взглядом по прихожей.
— Ох, — выдохнула она. — Чувствуется. Очень сильная энергия застоя. И… подавленной агрессии.
— Это, наверное, от куртки мужа моего бывшего, которую я все не выброшу, — пошутила я нервно, сгребая с вешалки старый пуховик.
— Не шути с такими вещами, Аленка, — она произнесла мое имя так ласково, как будто знала меня с детства. — Пространство — это отражение нашего внутреннего мира. Ты хочешь перемен?
Я хотела. Одиночество после расставания с Сашей, выгорание на работе, ощущение, что жизнь проскальзывает сквозь пальцы, как тот самый мокрый акварельный лист. Я сказала: «Хочу». И вот Валентина Петровна, с двумя изящными чемоданами и огромной корзиной с сушеными травами и кристаллами, переступила порог моей квартиры.
Первые недели были похожи на спа-ретрит. Она готовила невероятные травяные чаи, которые снимали мою вечную тревогу лучше любого феназепама. Вечерами мы разговаривали при свечах, и ее рассказы о путешествиях, о встречах с гуру, о силе намерения завораживали. Моя квартира будто наполнилась светом и покоем. Она была идеальной соседкой: тихой, чистоплотной, уважающей личное пространство.
Первым «звоночком» было зеркало в прихожей.
— Алён, ты не против, если я его перевешу? — спросила она однажды утром. — Оно висит прямо напротив двери, и вся хорошая энергия, которая входит, тут же отражается и уходит. Деньги уплывают.
Я пожала плечами. Ну, перевесить зеркало. Делов-то. «Тебе же лучше будет», — мягко сказала она, погладив меня по плечу. Ее прикосновения всегда были такими… материнскими. От них что-то сжималось у меня внутри, в том месте, где хранилась тоска по маме, умершей пять лет назад.
Потом пошел диван. Он стоял у окна, и я обожала валяться на нем с ноутбуком, глядя на тополя во дворе.
— Изголовьем к окну — это огромная энергетическая дыра, — объяснила Валентина Петровна с легкой грустью в голосе, как будто констатировала у меня серьезную, но излечимую болезнь. — Ты не высыпаешься, потому что твоя жизненная сила утекает ночью. Давай передвинем его к стене. Тебе же лучше будет.
Диван был тяжеленным. Мы с трудом сдвинули его с места, поцарапав пол. Я вздохнула, глядя на белую полосу на паркете, где годами лежал ковер. «Не страшно, — успокоила она меня. — Потом замажем. Главное — правильная циркуляция».
За диваном последовал письменный стол. Он стоял спиной к двери, что, оказывается, создавало «угрозу за спиной» и мешало карьерному росту. Мы перетащили его в угол. Теперь я сидела лицом к стене. Мне было некомфортно и душно, но Валентина Петровна, поставив на стол хрустальную пирамидку, уверяла, что теперь «энергия знаний будет сконцентрирована».
Я начала замечать, что больше не знаю, где что лежит в моем же доме. Ножи в ящике, куда я их положила, «резали отношения». Их переложили. Книги в переплетах черного цвета «несли тяжелую энергетику» — их собрали в коробку и убрали на антресоль. Мой любимый красный плед, подарок сестры, «возбуждал нервную систему» и был заменен на спокойный бежевый, который Валентина Петровна «случайно» купила на распродаже.
Каждый раз, когда я робко спрашивала: «А зачем?» — она смотрела на меня с безграничным терпением и легким укором.
— Алёнушка, я же старше. Я вижу больше. Я хочу помочь тебе наладить жизнь. Ты чувствуешь, как здесь стало легче дышать?
И странное дело — иногда казалось, что да. Потому что, когда ты живешь в постоянном микрострессе от непривычного расположения вещей, момент, когда тебя перестают тыкать в это расположение, действительно воспринимается как облегчение.
Она взяла на себя почти все хозяйство. Готовила, закупала экологически чистые продукты на рынке, раскладывала кристаллы по углам. Я платила за продукты и давала ей немного денег «за utilities», как она говорила. Деньги она брала неохотно, смущенно. «Я не за деньги это делаю, деточка. Я чувствую, мы связаны кармически».
Я чувствовала себя обязанной. И все больше — должником. Она ведь все для меня, для моего блага. Она прочищала мои энергетические каналы, читала над моей кроватью мантры, пока я была на работе, давала мне чудодейственные настойки «для ясности ума». А мой ум становился все более мутным. Я ловила себя на том, что прежде чем что-то сделать в своем доме — повесить платье в шкаф, поставить чашку на стол — я мысленно спрашиваю: «А что скажет Валентина Петровна? Правильно ли это по фэн-шую?»
Мой мир, моя твердая, понятная реальность, стала рыхлой, зыбкой, зависящей от интерпретации невидимых потоков энергии человеком, который спал в соседней комнате.
Конфликты начались с мелочей. Вернее, конфликтами это не называлось. Это называлось «моим сопротивлением позитивным изменениям».
Я купила сыру в вакуумной упаковке. Она нашла его в холодильнике и вздохнула так глубоко, будто обнаружила труп.
— Мертвая еда в мертвой оболочке. Она отравляет не только тело, но и ауру. Я же готовлю тебе свежий творог.
— Я просто люблю этот сыр, — слабо пробормотала я.
— Ты любишь то, что тебя убивает, — ответила она, и в ее голосе впервые прозвучала не грусть, а холодная, стальная нота. — Это нужно проработать.
«Проработка» заключалась в том, что она выкинула сыр, а вечером за ужином из пророщенной чечевицы рассказывала мне о вреде молочных продуктов для взрослого человека, глядя на меня так, как будто я сама вызвалась есть пластик.
Потом был инцидент с фотографией. У меня на тумбочке стояла старая, в деревянной рамке, фотография меня с мамой на даче. Я лет десять, мы смеемся, у меня в руках одуванчик. Валентина Петровна взяла ее в руки, долго смотрела.
— Здесь очень сильная энергия прошлого, — наконец сказала она. — И… боль. Твоя мама болела?
— Да, — выдохнула я. — Рак.
— Видишь. Эта фотография — как якорь. Она держит тебя в том времени, в той боли. Она не дает тебе идти вперед. Лучше убрать ее.
— Нет! — вырвалось у меня громче, чем я планировала. Я выхватила у нее из рук рамку. — Это моя мама. Я не хочу ее убирать.
Она отступила на шаг, и ее лицо исказила гримаса неподдельной боли, как будто я ударила ее.
— Хорошо, — тихо сказала она. — Оставляй свои якоря. Цепляйся за боль. Я лишь хотела помочь тебе освободиться.
Весь вечер в квартире висело ледяное молчание. Я чувствовала себя последней дрянью. Она же желала мне добра. А я такая неблагодарная, цепляюсь за старые раны. Утром я сама, со слезами на глазах, убрала фотографию в шкаф. «Прости, мам», — прошептала я. Валентина Петровна обняла меня. «Молодец. Ты делаешь большой шаг к исцелению. Тебе же лучше будет».
Ее власть стала тотальной. Она «рекомендовала» мне, с кем общаться (с коллегой Машей, которая занимается йогой — да, с подругой детства Катей, которая «пьет и излучает хаос» — нет). Она комментировала мою одежду («черный цвет блокирует радость, надень вот этот шарфик, я тебе его зарядила»). Она могла войти в мою комнату без стука, чтобы «проверить энергетику», пока я спала. Я просыпалась от ее присутствия, от взгляда, которым она окидывала меня и пространство вокруг кровати, и замирала, притворяясь спящей, с бешено колотящимся сердцем.
Я боялась. Боялась ее молчаливого осуждения, ее разочарованных вздохов, ее фразы «я же только хотела как лучше». Эта фразa стала мантрой, оправдывающей любую мою капитуляцию. Я сдавала позицию за позицией, территорию за территорией. Сначала пространство, потом еду, потом память, потом друзей. Осталась только работа, куда я бежала, как в укрытие. Но и там я была неэффективна, подавлена, постоянно витала в облаках из «энергетических потоков» и чувства вины.
Кульминация наступила в обычный вторник. У меня был жуткий день, сорвалась важная сделка, начальник устроил разнос. Я пришла домой, мечтая только о том, чтобы налить себе бокал вина (спрятанного от Валентины Петровны в дальнем шкафу за коробкой с «тяжелыми» книгами), завалитьcя на диван (стоящий неудобно у стены) и выдохнуть.
В квартире пахло благовониями и чем-то горьким, травяным. Валентина Петровна сидела на полу в гостиной, в позе лотоса, перед низким столиком. На столике лежал лист бумаги.
— Привет, — хрипло сказала я, скидывая туфли.
— Алён, садись. Нам нужно серьезно поговорить.
В ее голосе не было привычной мягкости. Была деловитая, хирургическая точность.
Я опустилась на пуф напротив, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
— Я долго наблюдала за тобой, — начала она, не глядя на меня, а изучая лист перед собой. — И за нашим общим пространством. Энергия по-прежнему блокирована. Ты сама блокируешь ее. Своим сопротивлением, своими старыми привязанностями, своим неверием. Мы живем вместе уже полгода, а прогресс минимален. Поэтому я составила список. Свод правил. Для гармонии. Чтобы нам обеим стало легче.
Она перевернула лист и подвинула его ко мне.
Я взглянула на него. А4, ровные строчки, напечатанные на моем же принтере. Заголовок: «Правила для гармоничного сосуществования и энергетического очищения пространства».
Мой мозг отказывался воспринимать. Я скользила глазами по пунктам:
- Вход в квартиру: Обязательное омовение рук и ступней в тазике с подсоленной водой (стоит у порога) для смывания внешней негативной энергии.
- Одежда: Вся одежда черного, красного и темно-синего цвета подлежит удалению из общего пространства. Допускается хранение в герметичных вакуумных пакетах на балконе.
- Питание: Полный отказ от мяса, молочных продуктов, сахара, кофеина, алкоголя и пищи в промышленной упаковке в пределах квартиры. При нарушении — трехдневное энергетическое очищение постом на воде и травах.
- Гости: Любые визиты посторонних лиц согласовываются за 48 часов. Гости обязаны принести «дар пространству» (фрукты, кристалл, живые цветы в горшке). Запрещены визиты лиц, находящихся в состоянии эмоционального дисбаланса (слезы, гнев, чрезмерная радость).
- Личное пространство: Дверь в комнату Алёны должна быть открыта минимум 8 часов в сутки для циркуляции энергии. Шторы на окнах должны быть раздвинуты с восхода до заката солнца.
- Финансы: Для устранения блоков в зоне богатства рекомендуется передать Валентине Петровне на хранение все банковские карты и наличные. Она будет выдавать необходимые суммы на ежедневные нужды, ведя учет. Крупные покупки (свыше 3000 руб.) обсуждаются совместно.
- Связь с прошлым: Все фотографии, письма, подарки от бывших партнеров, а также предметы, связанные с умершими родственниками, подлежат ритуальному сожжению в ближайшее полнолуние.
- Работа: Работа после 19:00 и в выходные дни запрещена, так как нарушает энергетический покой дома.
- Телефон и интернет: Использование социальных сетей и развлекательных сайтов ограничивается 30 минутами в день. Вечером с 21:00 гаджеты складываются в специальную «коробку тишины» в гостиной.
- Духовная практика: Ежедневные совместные медитации в 6:00 и 22:00 обязательны. Пропуск допустим только по болезни, подтвержденной визитом к одобренному практикующему (список прилагается).
Я подняла на нее глаза. В горле стоял ком. Я не могла вымолвить ни слова.
— Это… это что? — наконец прошептала я.
— Это путь к свободе, Аленка, — ее голос снова стал медовым, убедительным. — Ты сама видишь, как ты зажата, как твоя жизнь полна хаоса. Эти правила структурируют пространство, очистят твою энергетику, освободят тебя от груза. Тебе же лучше будет. Мы подпишем, как договор. Я уже поставила свою подпись.
Она протянула мне ручку. Дорогую, перьевую. Та самая, которой она учила меня рисовать сакуру.
И в этот момент во мне что-то щелкнуло. Не громко. Тихо, как щелчок выключателя в дальней комнате. Но свет погас. Весь тот мягкий, рассеянный, обманчивый свет, который она принесла в мою жизнь, погас. Осталась только холодная, жесткая реальность. Я, тридцатисемилетняя женщина, в своей собственной квартире, и мне предлагают подписать концлагерный устав. Мне диктуют, что пить, что есть, с кем общаться, как тратить деньги. И все под соусом моей же пользы.
Я посмотрела на ее лицо. На идеально подведенные глаза, в которых сейчас светилось ожидание. Нет, не ожидание. Уверенность. Она была абсолютно уверена, что я возьму эту ручку. Что я снова скажу «да». Потому что я всегда говорила «да». Потому что она меня приручила. Сначала лаской, потом — мелким унижением, потом — чувством вины.
— Нет, — сказала я. Голос не дрогнул. Он прозвучал тихо, но очень четко, как удар хрустального колокольчика по стеклу.
Она моргнула, не понимая.
— Что «нет», деточка?
— Нет, я это подписывать не буду. И выполнять — тоже.
На ее лице поползла трещина. Спокойствие, мудрость, материнская забота — все это осыпалось, как штукатурка. Осталась голая, холодная стена высокомерия и раздражения.
— Ты шутишь? После всего, что я для тебя сделала? Я вложила в это пространство свою энергию, свои знания! Я пытаюсь вытащить тебя из твоего болота, а ты упрямишься, как ребенок!
— Это мое болото, — сказала я, вставая. Ноги дрожали, но я держалась. — И моя квартира. И моя жизнь.
— Твоя жизнь — это жалкое подобие жизни! — ее голос сорвался на визг. Она вскочила, сметя со столика листок. — Ты сама ничего не можешь! Без меня ты загнешься здесь в одиночестве, среди своих черных книг и мертвого сыра! Ты думаешь, кто-то еще будет терпеть такую, как ты? Такую слабую, такую бесхребетную? Я — твой последний шанс!
Каждое слово било, как плеть. Но странное дело — не ранило. Потому что я смотрела на эту трясущуюся от ярости женщину в дорогом льняном халате и видела не гуру, не спасительницу, а просто злую, одинокую старуху, которая пыталась захватить чужую территорию, потому что своей у нее никогда не было.
— Выезжайте, — сказала я очень спокойно. — Сегодня. У вас есть два часа, чтобы собрать вещи. А я пойду куплю себе красного вина и черного хлеба. И буду есть это у открытого окна. Без вашего разрешения.
Она вылетела из квартиры, хлопнув дверью так, что с полки свалилась и разбилась одна из ее же «гармонизирующих» пирамидок. Я стояла посреди гостиной, трясясь мелкой дрожью, как в лихорадке. Потом подошла к шкафу, вынула фотографию с мамой, поставила ее на прежнее место. Вытащила из тайника бутылку вина. Отодвинула диван обратно к окну, царапая паркет. Села на него, налила вина в первую попавшуюся кружку, обняла колени и разрешила себе плакать. Не от горя. От дикой, всесокрушающей, освобождающей ярости.
Дальше были тяжелые недели. Я словно выходила из долгой болезни. Плакала без причины. Кидала в стену подушки. Позвонила Кате, той самой «хаотичной» подруге, и, рыдая, вываляла ей всю историю. Она примчалась через двадцать минут с пиццей, шоколадом и бутылкой текилы. Мы всю ночь переставляли мебель на места, выкидывали кристаллы и пакеты с травами, открывали окна, чтобы выветрить запах благовоний. Я заново училась жить в своем доме. Сначала было страшно: а правильно ли я поставила вазу? Не «режет» ли она что-нибудь? Потом пришло острое чувство вины: а вдруг я поступила ужасно? Вдруг она права? Потом — гнев. Белый, чистый, праведный гнев на нее и на себя. Я нашла психолога. Начала писать в дневник все, что со мной происходило. Постепенно, день за днем, я возвращала себе себя. Купила черное платье. Повесила в прихожей то самое зеркало напротив двери. Съела целую пачку «мертвого» сыра за один присест. И мир не рухнул. Напротив, он стал тверже, понятнее, мое.
О Валентине Петровне я старалась не думать. Знакомые с курсов акварели сказали, что она уехала в Питер, к какой-то новой «духовной сестре». Я мысленно желала этой сестре терпения и выдержки.
А потом, спустя почти два года, я увидела ее. Случайно. Я была на презентации новой книги в одном из московских культурных центров. Выхожу в фойе за кофе — и вижу. Она стоит у стойки с фуршетом, но это была лишь тень той Валентины Петровны. Волосы были не ухоженного пепельного оттенка, а грязно-серые, с желтизной у корней, торчащие из небрежного пучка. Льняной халат сменился поношенным кардиганом. Осанка сломалась, она сутулилась. Но самое главное — выражение лица. Вечная маска спокойствия и всеведения сменилась жадной, беспокойной суетливостью. Она быстро, почти жадно накладывала на тарелку канапе, оглядываясь по сторонам.
Рядом с ней стояла молодая, очень худая девушка с уставшим лицом. Валентина Петровна что-то говорила ей, тыча пальцем в ее тарелку. Девушка покорно кивала.
Я замерла, наблюдая из1-за колонны. И тут к ним подошел администратор центра, молодой парень в строгом костюме.
— Простите, вы на мероприятие? — вежливо спросил он. — Мне кажется, я не видел ваших приглашений.
Валентина Петровна выпрямилась, пытаясь вернуть себе былой лоск.
— Мы с духовной ученицей. Энергия творчества важна для наших практик.
— Понимаю. Но вход строго по спискам. Пригласите, пожалуйста, на выход.
— Это дискриминация! — голос ее снова сорвался на тот самый визгливый тон, который я узнала. — Вы нарушаете энергетические потоки! Вы не понимаете, с кем говорите!
Администратор лишь покачал головой и жестом указал на выход. Несколько человек обернулись. На лицах было любопытство и легкое презрение. Та самая публичная, мелкая, но такая унизительная потеря лица.
Девушка-ученица, покраснев до корней волос, потянула Валентину Петровну за рукав, что-то умоляюще шепча. Та с ненавистью посмотрела на администратора, швырнула на стол тарелку с канапе (один бутерброд упал на пол) и, высоко подняв голову, потащилась к выходу. Но это уже не было достоинством. Это была жалкая пародия на него.
Я стояла и смотрела, как она уходит, сгорбившись, утирая ладонью щеку. Не было злорадства. Было… глубокое, тихое удовлетворение. Как будто последний кусок пазла встал на место. Карма — не мистическое возмездие, а простая причинно-следственная связь. Токсичность, жажда контроля, паразитирование на чужих слабостях — они не приводят к гармонии. Они приводят к тому, что тебя выставляют с фуршета. Что твои «ученицы» краснеют за тебя. Что ты носишь поношенный кардиган и крадешь канапе.
Она сама попала в ловушку, которую расставляла другим. Ловушку одиночества, изгнания и потери лица. Ее «фэн-шуй» развернулся против нее самой.
Я вернулась в зал, к людям, к обсуждению книги, к своей жизни. Больше я ее никогда не видела. Иногда, когда я прихожу в свой дом, где все стоит так, как хочу я, где на тумбочке улыбается мама, а в холодильнике лежит «неправильный» сыр, я вспоминаю тот листок с десятью пунктами. Он стал для меня не символом унижения, а трофеем. Доказательством того, что я нашла в себе силы сказать «нет». И что «лучше» — это когда ты живешь своей жизнью, а не жизнью, правильно расставленной по чужим координатам. Даже если эти координаты обещают гармонию вселенной. Моя вселенная начинается и заканчивается мной. И это — самый правильный фэн-шуй из всех возможных.
