Я отдал кошку, чтобы остаться с любимой. А через год нашёл её объявление на «Авито» с ценником.
Это началось не с кошки. Это началось с тишины. Той особой, звонкой тишины, которая бывает в пустой квартире после расставания. Я сидел на полу, прислонившись к холодной стенке холодильника, и слушал, как тикают часы в комнате. Мои часы. В моей квартире. Которая вдруг стала размером с Сибирь.
Маше было сорок пять, но выглядела она на тридцать восемь, не больше. Мы познакомились на курсах итальянского, куда я, сорокалетний разведённый бухгалтер с начинающей седеть щетиной, пришёл от отчаяния — надо же было куда-то выходить, кроме офиса и пустого дома. Она сидела рядом, в белой блузке, от которой пахло дорогим цветочным парфюмом, и ловко выводила в тетради прописные буквы. А я корпел над алфавитом, чувствуя себя тупым школьником.
— У вас просто подход не тот, — сказала она мне на перерыве, её голос был низким, тёплым, как коньяк. — Вы пытаетесь запомнить, а надо прочувствовать. Язык — он как музыка.
И она произнесла фразу: «Il mio cuore è un battito che aspetta il tuo». Моё сердце — это удар, который ждёт твоего. Я не понял половины слов, но у меня перехватило дыхание. Такого со мной не было со времён института, с той самой первой, неразделённой любви. Маша была из другого мира: лёгкая, уверенная, с дорогой сумкой и маникюром, который выглядел как произведение искусства. У неё был взрослый сын, живущий в Германии, и карьера арт-директора в модной галерее. Я же был… я. Сергей. Сережа. Который умел сводить дебет с кредитом, варить неплохой борщ и в одиночестве смотреть сериалы с котом на коленях.
Марсик. Помесь сиамца и дворянина, подобранного щенком у мусорных баков. Серый, с голубыми, слегка косоватыми глазами и привычкой мурлыкать так громко, будто у него внутри завёлся трактор. Он ждал меня все эти годы после развода, встречал у двери, спал в ногах, тыкался влажным носом в щёку, когда я слишком долго лежал утром в кровати. Он был моей тихой, пушистой совестью и самым преданным существом на свете.
Маше Марсик понравился. Поначалу.
— Ой, какой характерный! — она протянула ему руку с тонкими пальцами, и Марсик, к моему удивлению, благосклонно потерся об них. — У меня в детстве был кот, Барсик. Я его обожала.
Я выдохнул. Значит, свои люди. Мы пили вино на моём потертом диване, Марсик свернулся калачиком у неё на коленях, и я чувствовал себя почти счастливым. Почти — потому что где-то на краю сознания сидела робкая мысль: «Она слишком хороша для всего этого. Для моего дивана, моих старых книг, моего кота».
Мы встречались полгода. Полгода головокружительных прогулок, ужинов в ресторанах, куда я бы никогда не зашёл сам, подарков от неё — изящного шарфа, дорогой ручки. Она вводила меня в свой круг: вернисажи, литературные вечера, разговоры о современном искусстве, в которых я только кивал, боясь ляпнуть что-нибудь не то. Её друзья — стильные, слегка насмешливые — смотрели на меня с любопытством, как на экзотический экспонат: «Настоящий мужчина, Сережа. Не болтает, руки золотые». В этом была доля правды: я действительно мог починить ей сломавшуюся вешалку или собрать книжную полку, пока она снимала процесс на телефон для «Инстаграма» с подписью «Мой личный герой». Я расцветал под этим вниманием. И глупел.
Первая трещина появилась через четыре месяца. Я готовил у неё дома (она снимала шикарную двушку в центре), сделал её любимую пасту с морепродуктами. Мы сели ужинать, и Марсик, которого я взял с собой на выходные, как обычно, запрыгнул на свободный стул.
— Серж, убери животное со стола, — сказала Маша, не глядя на меня, аккуратно наматывая на вилку длинную нить спагетти.
— Он не на столе, он на стуле. Он так всегда делает, — неуверенно улыбнулся я.
— В твоей квартире — да. Здесь — мои правила. У меня эстетика питания. Рядом с тарелкой не должно быть шерсти.
Её тон был спокойным, но в нём звучала сталь. Я смущённо спустил Марсика на пол. Он обиженно посмотрел на меня своими голубыми глазами и ушёл под диван.
— Ты же не обиделась? — спросил я позже, обнимая её сзади на кухне.
— Я? Нет, конечно. Просто я привыкла к порядку. Ты знаешь, у меня всё имеет своё место.
В её голосе не было ни капли упрёка, только лёгкая усталость. И я почувствовал себя неотёсанным деревенщиной, который притащил в стерильный музей свою грязную живность.
«Звоночки» стали звенеть чаще, но тише, почти приглушённо. Она могла взять мою куртку, понюхать и, сморщив носик, сказать: «Пахнет псиной. Ты же после кота руки моешь?» Я начинал мыть с мылом по пять раз на дню. Она «в шутку» называла мою квартиру «берлогой» и говорила, что у неё там начинается лёгкая паника от количества вещей. Я выбросил старый ковёр, потертые подушки, раздал книги, которые не перечитывал. Освободил пространство. Для неё.
— Когда ты переедешь ко мне окончательно? — спросила она как-то раз, лёжа у меня на груди. Свет от уличного фонаря падал на её идеальную кожу. — Надоело метаться между двумя домами. Хочу просыпаться с тобой каждый день.
У меня ёкнуло сердце. Это было то, о чём я мечтал. Но мысль о Марсике пронзила меня, как игла.
— А как же… Марсик? У тебя же договор аренды — с животными нельзя.
Она мягко провела пальцем по моей груди.
— Думаю, мы сможем договориться с хозяйкой. Она меня обожает. Главное — твоё желание.
Желание было. Огромное, слепое, всепоглощающее. Желание наконец-то начать «настоящую» жизнь, взрослую, красивую, с такой женщиной. Я устал от одиночества. Устал быть тем, кем был. Маша казалась билетом в другой, более яркий мир. И я купил этот билет, расплатившись мелкими купюрами своей прежней жизни.
Разговор о переезде был деловым. Мы сидели за её барной стойкой на кухне, и она набросала план на листе бумаги.
— Твою квартиру сдадим, это хорошая подушка. Из твоих вещей возьмём только то, что впишется в интерьер. Диван, к примеру, я уже присмотрела новый, итальянский. А это… — она махнула рукой в сторону Марсика, который лежал на подоконнике, греясь на солнце, — …мы привезём в последний день. Чтобы не нервировать его раньше времени. Я предупрежу хозяйку, что будет кот. Одно условие: никаких диванов, никаких кресел. У него будет его угол, лежанка. И ты будешь за ним убирать. Тщательно.
Я кивал, чувствуя странный ком в горле. Но её деловитость, её уверенность успокаивали. Всё будет под контролем. Всё будет правильно.
День переезда помню в тумане. Полупустая квартира, коробки, запах пыли и грустные глаза Марсика в переноске. Он тихо жаловался всю дорогу. В лифте её дома Маша взяла меня за руку.
— Всё будет хорошо, солнышко. Начинаем новую главу.
Её квартира пахла свежестью, лимонами и её духами. Я выпустил Марсика. Он осторожно, прижимаясь к полу, вышел, обнюхал угол в прихожей и юркнул под тахту в гостиной.
— Видишь, осваивается, — улыбнулся я, стараясь звучать оптимистично.
Маша ничего не ответила. Она смотрела на то место, куда скрылся кот, и её лицо было непроницаемым.
Первый день прошёл на удивление спокойно. Марсик сидел под тахтой, выходя только попить и в лоток, который я поставил в ванной. Маша была ласкова. Мы заказывали суши, смотрели кино, и я думал, что самое страшное позади.
На следующее утро я проснулся от её чихания. Не одного, а целой серии, громкой, раздражённой.
— Боже… — её голос был хриплым. Я открыл глаза. Она сидела на кровати, отвернувшись от меня, и терла покрасневшие глаза.
— Что случилось? — я приподнялся на локте.
— Я не могу так, Сергей, — она повернулась. Её прекрасные глаза были опухшими, красными, из носа текло. — Это кошмар. Я всю ночь не спала. Чесалось всё.
— Аллергия? — глупо переспросил я. — Но у тебя же никогда…
— Никогда не было кота в доме! — выдохнула она. — В детстве Барсик жил в деревне у бабушки, я его навещала. А здесь… здесь концентрация шерсти, перхоти… Я задыхаюсь.
Мне стало страшно. Я вскочил, побежал в аптечку, нашел «Кларитин», принес воды.
— Выпей, возможно, пройдет…
Она отпила таблетку, глядя на меня поверх стакана. Взгляд был тяжёлым, усталым, как у человека, которого подвели в самом важном деле.
Через два часа ей не стало лучше. Она сидела, завернувшись в плед, и её лицо выражало чистое, беспримесное страдание.
— Сергей, послушай меня внимательно, — сказала она тихо, но очень чётко. — Я не могу. Я физически не могу находиться с этим животным в одной квартире. У меня опухает горло. Следующий этап — отёк Квинке. Ты понимаешь?
Меня бросило в холодный пот.
— Но… что же делать? Ветеринарные клиники, возможно, какие-то гипоаллергенные корма, специальные шампуни…
Она покачала головой, и в этом движении была бесконечная жалость. Ко мне.
— Это не поможет. Аллергия — это навсегда. Она либо есть, либо её нет. У меня она есть. И у нас есть два варианта.
Она сделала паузу, давая мне понять всю серьезность момента.
— Вариант первый: ты отдаёшь кота. В хорошие руки. Поскольку это экстренная ситуация, я готова помочь деньгами на передержку или даже купить ему всё необходимое для нового хозяина. Мы найдём решение вместе.
Сердце упало куда-то в сапоги.
— А второй? — спросил я почти шёпотом.
— Второй, — она вздохнула, и это был звук крайнего сожаления, — ты съезжаешь. И забираешь его с собой. Но тогда, мой дорогой, это будет значить, что твой выбор сделан. Ты выбираешь животное, с которым прожил десять лет, а не женщину, с которой мог бы прожить остаток жизни. И это будет очень показательно. Для меня. И для наших отношений.
Тишина в комнате стала густой, как кисель. Я слышал, как где-то вдалеке, под тахтой, шевелится Марсик. Мой мальчик. Мой преданный, ни в чём не повинный мальчик.
— Маш… это же не выбор. Это шантаж, — вырвалось у меня, голос сорвался.
Её лицо исказилось от боли, будто я её ударил.
— Шантаж? Я тут сижу, задыхаюсь, мой организм в стрессе, а ты называешь это шантажом? Я предлагаю разумный выход из кризисной ситуации! Я не выгоняю тебя на улицу, я предлагаю помощь! Но ты должен расставить приоритеты. Или твоя жизнь движется вперед, ко мне, к нам. Или она топчется на месте, вокруг кота. Всё просто.
Ничего не было простого. Внутри меня разрывалось на части. Чувство долга перед существом, которое любило меня безоговорочно. И страх. Дикий, животный страх потерять её, этот свет, эту «настоящую» жизнь, возможность быть счастливым. Страх одиночества, который был в разы сильнее долга.
Я плакал. Сидя на краю её кровати, я плакал, как ребёнок, а она гладила меня по голове и говорила тихим, маминым голосом:
— Я знаю, это тяжело. Поверь, мне тоже больно на это смотреть. Но ты справишься. Мы справимся. Это просто испытание на нашем пути. Если мы его пройдём, значит, мы — настоящая команда.
Настоящая команда. Звучало так солидно. Так по-взрослому.
Я разместил объявления. «В добрые руки. Кот, 10 лет, привит, кастрирован, воспитан». Я плакал, набирая текст на телефоне. Откликнулась девушка из соседнего района, сказала, что у неё есть кошка-подружка, и она мечтает о втором питомце. Она показалась мне доброй. Маша тут же перевела мне деньги на новую лежанку, корм и переноску.
Последнее утро. Марсик сидел на подоконнике в гостиной, смотрел на голубей. Я подошёл, погладил его по спине. Он заурчал. Этот предательски громкий, спазмодический звук. Он не знал, что происходит.
— Прости меня, — шептал я ему в шерстку. — Прости, прости, прости.
Он повернул голову и ткнулся носом мне в ладонь. По-прежнему доверял.
Девушка, Аня, приехала вовремя. Она была молода, улыбчива. Марсик пошёл к ней на руки почти безропотно. Когда дверь закрылась за ними, мир рухнул. Я опустился на пол в прихожей и выл. Выл так, что, казалось, порву связки. Маша села рядом, обняла меня, прижала к себе.
— Всё, всё, милый. Самое трудное позади. Теперь всё будет хорошо. Я обещаю.
Первые недели были похожи на жизнь под седативными. Я ходил на работу, выполнял домашние дела, слушал, как Маша строит планы: вот здесь мы поставим твой письменный стол, а здесь купим большое растение. Я был послушным, удобным. Но по ночам просыпался от того, что бессознательно искал ногами под одеялом тёплый комочек. Его не было. Вместо него была пустота, холодная и беззвучная.
Маша расцвела. Аллергия прошла «как рукой». Она перестала чихать, глаза больше не слезились. Иногда она смотрела на меня с таким обожанием, что мне хотелось исчезнуть. Я был героем, преодолевшим себя ради неё. Цена этого преодоления лежала у меня внутри тяжёлым, неперевариваемым камнем.
Прошло около трёх месяцев. Я потихоньку начал выходить из оцепенения. Как-то раз, лёжа в ванной, я услышал её разговор по телефону в спальне. Дверь была приоткрыта. Говорила она с подругой.
— Да, в общем, решили вопрос. Нет, он, конечно, ревел, бедняга. Но что поделать? Либо я, либо пушистый комок нервов. Всё-таки в его возрасте пора уже расставлять приоритеты, а не жить с котиками… Ну да, я понимаю, жалко. Но, Оль, ты же меня знаешь, я вообще не переношу шерсть на вещах и этот вечный запах из лотка… Да ладно тебе, не чёрствость, а здравый смысл. Он теперь весь мой, вот что важно. И квартира дышит. Чистота, порядок, никаких посторонних запахов. Идеально.
Я сидел в остывающей воде и чувствовал, как меня медленно, сантиметр за сантиметром, заливает жидким азотом. «Пушистый комок нервов». «Посторонние запахи». «Решили вопрос». Её голос был таким лёгким, таким… победным. В нём не было ни капли того сострадания, которое она изображала тогда. Была холодная, чистая удовлетворённость. Она получила то, что хотела: контроль, порядок, послушного мужчину и чистую квартиру.
Это была первая трещина в стене, которую я вокруг себя выстроил. Но я её замазал. Быстро, панически. «Она просто так говорит с подругой, чтобы не выглядеть слабой. Она же переживала, я сам видел». Я придумывал оправдания, потому что признать правду означало признать, что я отдал самое верное существо в своей жизни по прихоти эгоистичной женщины. А это было невыносимо.
Но стена дала трещину, и через неё начал сочиться яд. Я стал замечать мелочи. Как она поправляет меня при друзьях: «Серёж, не говори "ложить", говорят "класть"». Как её лицо кривится, когда я надеваю её любимую, «неправильную» футболку. Как она планирует наш бюджет, вкладывая мои деньги от аренды моей же квартиры в «общий фонд» на новую мебель, при этом её собственные сбережения оставались неприкосновенными «на чёрный день».
Я превращался в тень. Удобную, тихую, хорошо отутюженную тень. Однажды, разбирая старые коробки на её антресолях, я нашёл огромный, промышленный упаковочный пакет антигистаминных препаратов. Препаратов от аллергии. Со сроком годности, истекающим через два года. Они были куплены задолго до моего переезда. Задолго до Марсика.
Руки задрожали. Я взял пачку, сошёл вниз. Она сидела за ноутбуком, составляла инвест-план для какой-то своей проектной работы.
— Маша, — мой голос прозвучал странно хрипло. — Это что?
Она подняла глаза. Увидела пачку в моих руках. На её лице не было ни удивления, ни страха. Только лёгкое раздражение, как от назойливой мухи.
— А, это. Старые таблетки. От поллиноза, у меня весной на берёзу была реакция. Зачем полез в мои вещи?
— Они не старые. Срок годности до следующего года. И их много. Очень много.
Она вздохнула, откинулась на спинку стула.
— Сергей, не начинай. Я покупала про запас. У нас подруга фармацевт, была большая скидка. Что за тон? Ты что, подозреваешь меня в чём-то?
Она смотрела на меня прямо, её глаза были чистыми, невинными. И в них читалось разочарование. В моей подозрительности. В моей неблагодарности.
— Прости, — прошептал я и, повернувшись, потащился обратно на антресоль. Я поставил коробку на место. Но что-то внутри переломилось. Окончательно и бесповоротно.
Я стал искать Марсика. Тихо, тайком. Писал той девушке, Ане. Сначала она отвечала вежливо: «Всё хорошо, привыкает». Потом её ответы стали короче. А потом аккаунт в соцсети исчез. Телефон не отвечал. Я ездил по адресу, который она оставляла — там оказался продуктовый магазин. Мальчика моего не было. Я потерял его навсегда. И это был целиком мой выбор. Моя вина.
Осознание этого сожгло последние мосты, которые связывали меня с тем, кем я был. Я смотрел в зеркало на человека с пустыми глазами, который жил в чужой квартире, по чужим правилам, и которого покинуло последнее живое существо, любившее его просто так.
Уходил я тихо. Пока она была на недельной конференции в Питере. Я собрал свои вещи, которых осталось смехотворно мало, в две спортивные сумки. Оставил ключи на кухонном столе. И отправил СМС: «Маша, я ухожу. Не ищи. Это мой выбор. Спасибо за всё». Я выключил телефон, сел на первую электричку до Подмосковья, к сестре, с которой мы не общались два года, но которая, выслушав мою плачущую в трубку речь, сказала только: «Приезжай, братан. Сейчас же».
Потом была долгая зима выздоровления. Я жил у сестры, платил ей за еду, ходил к бесплатному психологу, которого она нашла через знакомых. Я плакал. Я кричал в подушку. Я писал письма Марсику, которые потом сжигал. Я злился на Машу лютой, бессильной злостью. Но больше всего — на себя. За трусость, за слабость, за предательство.
Постепенно, очень медленно, я начал возвращаться. Вернулся в свою квартиру (слава богу, я сдавал её только на год). Выкинул весь тот гламурный хлам, который она мне насоветовала купить. Купил самый дешёвый, колючий диван. И поставил рядом с ним — пустую лежанку. Как памятник. Как напоминание.
Прошло почти два года. Я всё ещё ходил к психологу, но уже смеялся иногда. Завёл аккаунт в «Инстаграме», где выкладывал фото своих завтраков и пейзажей за окном. Без пафоса. Для себя. Устроился на новую работу, поменьше, но спокойнее. Иногда ловил себя на мысли, что целый день не вспоминал о Маше. Рана затягивалась плотным, хоть и некрасивым рубцом.
И вот однажды, листая ленту в телефоне за чашкой вечернего чая, я увидел его. Рекламный пост от «Авито» в Stories: «Эксклюзивная кошка, порода мейн-кун, ищет добрые руки в связи с переездом». Фото было стильным, постановочным: огромная пушистая кошка рыжего окраса сидела на барной стойке из светлого дерева, на фоне окна в панорамной лоджии. Я бы никогда не обратил внимания, если бы не интерьер. Та самая барная стойка. Та самая люстра. И та сама женщина на втором фото, держащая кошку на руках. Маша. Она почти не изменилась, только волосы стали короче и, возможно, дороже уложены.
Сердце ёкнуло, но не от боли. От холодного любопытства. Я кликнул на историю, перешёл в объявление. Текст был длинным, с массой хэштегов: #мейнкун#отдамвдобрыеруки#аллергия#переезд#срочно.
«…Вынуждены расстаться с нашей красавицей Ирисой, 2 года, привита, воспитана, с родословной. Очень ласковая, умная, настоящий член семьи. Причина — у мужа обнаружилась сильнейшая аллергия на шерсть (внезапно), перепробовали все средства, состояние ухудшается. Отдадим только в самые любящие руки с возможностью навещать. Вместе с кошкой отдадим её домик, итальянскую лежанку, автокормушку и весь арсенал игрушек. Цена договорная, символическая, главное — любовь и забота».
Я перечитал текст трижды. Каждое слово отдавалось во мне глухим, металлическим звоном. «У мужа обнаружилась аллергия (внезапно)». «Состояние ухудшается». «Вынуждены расстаться». «Настоящий член семьи».
И тогда я рассмеялся. Тихим, сухим, беззвучным смехом, от которого по щекам потекли слёзы. Не слёзы горя. Слёзы той самой, запоздалой, ледяной справедливости.
Она вышла замуж. Очевидно, за кого-то более статусного, более «соответствующего». И теперь этот новый «член семьи», этот муж с внезапной аллергией, поставил её перед точно таким же выбором. Только теперь роль кота играла не дворовая помесь, а породистое, дорогое животное, купленное, вероятно, для красоты интерьера. А роль несчастного, разрывающегося между любовью и долгом человека играла она сама.
Карма. Она не пришла с громом и молнией. Она пришла тихо, на цыпочках, повторив сценарий слово в слово. Только теперь Маша была по другую сторону баррикады. И судя по пафосному, вымученному тексту объявления, эта роль ей не нравилась. Она просила «символическую» цену, но упоминала про итальянскую лежанку и автокормушку — это был крик о вложенных инвестициях, которые вот-вот пропадут. И самое главное — «с возможностью навещать». Тот самый последний крючок, последняя попытка контроля.
Я представил, как она ведёт переговоры с потенциальными хозяевами, как проверяет их, как пытается сохранить хоть какую-то связь, какую-то власть. И как внутри неё клокочет та же ярость и бессилие, которые клокотали во мне. Только её гнев был направлен на мужа, который, видимо, не был таким сговорчивым, как я. Который, возможно, сказал ту же фразу: «Или она, или я». И, судя по всему, он был ценнее даже породистого мейн-куна.
Я не почувствовал злорадства. Я почувствовал… тишину. Ту самую тишину, что была в моей квартире после расставания, но теперь она была не пустой, а наполненной. Наполненной пониманием. Круг замкнулся. Вселенная расставила всё по полочкам с холодной, безупречной точностью.
Я вышел на балкон. Был прохладный весенний вечер. Где-то внизу, на детской площадке, смеялись дети. Я сделал глубокий вдох. Воздух пах пыльцой, тополем и свободой. Той самой свободой, которую я купил ценой предательства, но которая, в конце концов, вернулась ко мне, пройдя через боль и покаяние.
Машино объявление я не сохранил. Не написал ей. Не стал звонить. Я просто закрыл вкладку, вернулся к своему остывающему чаю и понял, что впервые за долгие годы мне не больно. Мне… спокойно. Я больше не был тем человеком, которого можно было загнать в угол набором правильных фраз. Я стал тем, кто знает цену своим поступкам. И цену чужим.
Я до сих пор не завёл другого кота. Лежанка у дивана стоит пустая. Может, когда-нибудь… А может, и нет. Но я точно знаю, что если в мою жизнь снова постучится кто-то с ультиматумом «или я, или…», дверь останется закрытой. Потому что я уже заплатил по этому счёту. Своей кровью, своими слезами и тихим урчанием в пустой комнате. И этого с меня достаточно.
