Пролог
ЗВУК РАЗБИТОГО СТЕКЛА
В тишине лофта звук был таким же оглушительным, как выстрел.
Не грохот, нет. Резкий, короткий, почти музыкальный щелчок. Звук, который живёт доли секунды, но эхом разносится на годы вперёд.
Катя замерла, не дыша. Не глядя, она знала, что произошло. Знание подступило комком к горлу, холодное и знакомое.
Медленно, как под водой, она разжала пальцы. На ладони лежали два острых осколка тёмно-синего стекла, соединённые тонкой золотой оправой. Кулон. Нет, уже не кулон. Просто воспоминание в форме разлома. Он треснул прямо по центру, разделив пополам крошечное, грубо выгравированное солнце.
Пять лет. Пять лет она носила его с собой как талисман-напоминание. Не о любви — о боли. О том, что может пережить сердце и всё равно продолжать биться. Он был её щитом, её доказательством: смотри, ты прошла сквозь это и стала только крепче. Сталью, обёрнутой в шёлк.
А теперь он разбился. Просто так, выскользнув из пальцев, когда она снимала цепочку.
«Первая примета», — прошептал в голове навязчивый, детский голосок. Голос той Оли, которая до сих пор жила где-то глубоко внутри, под слоями карьеры, дорогих костюмов и имени «Катя», выбранного как броня.
Оля боялась примет. Катя — нет. Катя верила в логику, контроль и пошаговые планы. Например, в план из пяти шагов, как склеить разбитое сердце.
**Шаг первый: выбросить осколки.** Не держаться за боль. Выпустить из рук прошлое и смотреть только вперёд.
Она подошла к панорамному окну, за которым плыл ночной город. Её город. Тот, который она поклялась никогда не видеть снова. Огни были похожи на рассыпанные осколки другого стекла — огромного, холодного, под названием «жизнь после».
Здесь, на двадцать восьмом этаже, она была в безопасности. Выше боли. Выше памяти.
Катя раскрыла ладонь над мусорной корзиной из полированного бетона. Просто разжать пальцы. Просто отпустить. Так она поступала со всем, что причиняло боль. Сжигала дневники. Удалила старые фотографии. Сменила имя. Стала другим человеком.
Но пальцы не слушались. Они сомкнулись вокруг осколков, чувствуя их острые, небезопасные грани. В них была странная, живая теплота.
*«Осколки имеют память, — подумала она, глядя на своё отражение в тёмном стекле. Отражение красивой, собранной незнакомки с пустыми глазами. — Они помнят руки, которые их уронили. Помнят, как было целым. И они никогда не забывают, на что похож звук собственного разрушения».*
Она так и не выбросила их. Зажала в кулаке, пока края впивались в кожу, и прижала ладонь к груди, туда, где под идеально скроенным пиджаком из кашемира всё ещё жила глухая, застарелая пустота. Не боль даже. Её отсутствие.
Программа-максимум по склейке сердца была почти завершена. Она вытерпела всё: отрицание, гнев, торг, депрессию. Приняла. Двинулась дальше. Сталь и шёлк.
Она забыла только об одной, маленькой детали в инструкции.
Никто не предупредил её, что осколки — они смотрят. Из глубины корзины, из щелей памяти, из теней прошлого. И самое страшное — они иногда смотрят *на тебя* живыми глазами того, кто их создал.
За окном, далеко внизу, среди россыпи огней, мелькнула и погасла одинокая красная точка. Как сигарета во тьме.
Катя вздрогнула и отшатнулась от окна, внезапно осознав, что стоит на свету, как на ладони. Как мишень.
В кулаке осколки впились глубже, напоминая: самая прочная склейка всегда та, что прошла проверку на излом. А её проверка только начиналась.
И первый вопрос был не «кто», а «зачем».
Зачем возвращаться в город, который стал одной большой могилой?
Зачем держать в руке то, что давно пора было выбросить?
И, самый главный, безответный вопрос, который заглушал даже звук разбитого стекла:
Как склеить то, что, возможно, разбилось не до конца?
ВОЗВРАЩЕНИЕ В КАРТОННЫЙ ГОРОД
Город встретил её дождём. Не романтичным осенним ливнем, а холодной, назойливой моросью, которая забивалась под воротник пальто и делала асфальт похожим на грязное зеркало. В этом зеркале, мелькая отражениями фар и вывесок, плыл чёрный бизнес-седал, везущий Катю из аэропорта.
Она смотрела в окно, стараясь не узнавать улицы. Не замечать, как там, где был пустырь, вырос безликий торговый центр. Как старый кинотеатр «Родина» теперь сиял логотипом международного бренда. Город старательно сдирал с себя шкуру прошлого, как змея. И ей следовало сделать то же самое.
«Клиент ожидает встречи завтра в десять утра. Весь пакет документов в планшете. Ваш suite в отеле будет готов к заселению через час».
Голос ассистентки из динамика телефона был ровным, как линия горизонта. Катя коротко подтвердила, отключилась и снова уткнулась в экран, проверяя цифры. Бутик «Элизиум» на Петровской улице тонул в долгах, репутация была подорвана скандалом с поставщиком, владелица – истерична и непредсказуема. Стандартная задача для кризис-менеджера её уровня: прилететь, провести жёсткий аудит, уволить половину персонала, перезаключить контракты, навести глянец и улететь. Через месяц, максимум два. Ровно столько, чтобы всё исправить, но не достаточно, чтобы снова прочувствовать это место кожей.
Седан свернул на Петровскую, и Катя невольно подняла взгляд. Здесь время будто споткнулось. Тот самый бутик, её цель, помещался в старом, отреставрированном особнячке. А прямо напротив, через дорогу, высилась серая громада школы №17. Её школы.
Она застыла. Здание казалось игрушечным, картонным декорацией из другого измерения. Она почти ждала, что вот сейчас из дверей высыпят кучка старшеклассников, и среди них будет… Она резко оборвала мысль, закусив губу до боли. Это была не боль. Это был сигнал тревоги. Спусковой крючок.
Машина остановилась у светофора прямо напротив школьных ворот. И тут Катя его увидела. Нет, не призрак. Не Степу.
Себя. Старую себя.
У крыльца, под жалким козырьком, прячась от дождя, стояла девочка лет семнадцати. Тощая, в промокшем насквозь синем пуховике (таком немодном, таком стыдном), с огромным рюкзаком. Она прижимала к груди папку с бумагами, и по её плечам пробегала крупная дрожь. Катя узнала эту дрожь. Она помнила, как это — ждать, когда закончится дождь или когда кто-то выйдет из школы и можно будет проскользнуть внутрь, не став мишенью для насмешек. Это была Оля. Тихая, невидимая, вечно замерзающая Оля.
Внезапно дверь школы распахнулась. Вышла группа старшеклассниц. Яркие, громкие, защищённые от непогоды стильными плащами и зонтами от Burberry. В центре — высокая блондинка. Даже через улицу, сквозь мутное стекло и дождь, Катя узнала осанку, поворот головы, царственный жест. Екатерина. Просто Катя тогда. Её личный архитектор ада.
Девочка в синем пуховике съёжилась, пытаясь стать ещё меньше, невидимей. Но было поздно. Катя-блондинка заметила её, сказала что-то подругам. Хохот, резкий и знакомый, донёсся даже до машины. Одна из девиц небрежным движением выбила папку из рук девочки. Листы разлетелись по луже. Девочка метнулась их собирать, спотыкаясь, а группа, продолжая смеяться, гордо проследовала дальше.
Катя внутри всё сжалось в твёрдый, холодный камень. Она не чувствовала жалости к той девочке. Она чувствовала ярость. Ярость на себя прежнюю. За эту слабость. За эту покорность.
«Сука, — чётко и беззвучно прошептала она уже про нынешнюю Екатерину. — Ничего не изменилось».
Светофор переключился на зелёный. Седан тронулся. Последнее, что увидела Катя в боковом зеркале, — как девочка, собрав свои бумаги, сжавшись в комок, всё так же ждала под дождём. Ждала, пока пройдёт гроза, или звонок, или детство.
Отель «Версаль» был новым, стеклянно-хромированным, пахнущим дорогим парфюмом и тоской. Suite на верхнем этаже был безупречен: минимализм, панорамные окна, бездушная роскошь. Катя скинула пальто, заказала на ужин салат и минералку, приняла душ. Действия чёткие, отлаженные, как танец без музыки.
Но тишина в номере была громкой. Она наполнилась звуком дождя по стеклу и тем смехом из прошлого.
Чтобы заглушить её, Катя включила телевизор, устроилась с планшетом на диване. Местные новости. Репортаж об открытии нового спортивного комплекса. Улыбающиеся лица. И вдруг — знакомые черты. Мужчина в дорогом костюме, перерезающий красную ленточку. Красивый, уверенный, с лёгкой сединой у висков. Подпись: «Предприниматель Сергей Валерьевич Гордеев».
Катя выронила планшет. Он со стуком упал на пол.
Это было не лицо. Это была тень. Схожесть в скулах, в поставе головы… но нет. Не он. Конечно, не он. Степа был бы другим. Жёстче. Грубее. В его глазах всегда стояла буря, а не вот это спокойное, деловое выражение.
Она резко встала, подошла к мини-бару и налила себе виски, хотя не пила крепкого годами. Рука дрожала. Лёд зазвенел о хрусталь.
«Собраться, — приказала она себе вслух. Голос прозвучал хрипло. — Ты здесь по работе. Ты — Катя. Ты сделала себя сама. Он — мёртв. Мёртв пять лет. Его нет. Это просто игра света, дождя и усталости».
Она сделала большой глоток. Огонь растёкся по горлу, grounding her, возвращая к реальности. К цифрам, к отчётам, к завтрашней встрече с истеричной владелицей бутика.
Но когда она потянулась выключить телевизор, взгляд снова скользнул по экрану. «Сергей Валерьевич Гордеев». Строитель. Инвестор. Уважаемый человек.
И почему-то, глядя на это спокойное лицо, её пронзила не боль и не ностальгия. А чистый, животный страх. Холодный, как лезвие между рёбер.
Потому что мёртвые не строят спортивные комплексы. Мёртвые не смотрят с экранов телевизоров. Мёртвые остаются в прошлом.
А то, что она только что увидела, было очень даже живым. И живым — здесь. В её городе. В её настоящем.
И её безупречно склеенное сердце, эта ваза из стали и шёлка, дала первую, почти не слышную трещину.
Продолжение следует…