Антонина Викторовна стояла перед банкоматом в вестибюле торгового центра «Аврора», как перед алтарем неведомого божества. Аппарат гудел, пересчитывая внутренности, словно старый курильщик перед затяжкой, и этот звук был для Тони слаще любой музыки. Слаще, чем голос Лепса в караоке, когда сосед сверху празднует юбилей, и уж точно мелодичнее, чем ежедневное бурчание её благоверного, Валерия Ивановича.
На экране высветилась сумма. Антонина моргнула. Потом сняла очки, протерла их краем шерстяного шарфа (колючего, зараза, но теплого — сама вязала пять лет назад из остатков пряжи), водрузила обратно на нос и посмотрела снова. Цифры не изменились.
Сто двадцать четыре тысячи рублей. С копейками.
Это была не просто зарплата. Это была та самая, обещанная еще в октябре, годовая премия, плюс тринадцатая, плюс перерасчет за больничный, в который она так и не ушла, перенеся грипп на ногах, глотая растворимые порошки с вкусом химического лимона.
Сердце бухнуло куда-то в район желудка, где с обеда переваривался дешевый бизнес-ланч (щи из кислой капусты и тефтеля сомнительного происхождения).
— Господи, — прошептала Тоня, оглядываясь по сторонам, словно кто-то мог подсмотреть её богатство через плечо. — Не обманули, черти.
Очередь за ней зашевелилась.
— Женщина, вы там молиться будете или снимать? — гаркнул мужик в спецовке, от которого пахло соляркой и вчерашним весельем. — Людям тоже деньги нужны, трубы горят!
Тоня суетливо нажала «Выдать наличные». Ей хотелось ощутить тяжесть купюр. Не эти эфемерные циферки в приложении, которые улетают то на ЖКХ, то на кредит сына, то на вечный ремонт старенькой «Тойоты» мужа. Нет, ей нужна была бумага. Плотная, хрустящая, пахнущая возможностями.
Банкомат выплюнул пачку пятитысячных. Тоня схватила их так цепко, словно это был последний спасательный круг на «Титанике», и сунула в глубину сумки, во внутренний карман на молнии. Молния заела на середине, но Тоня прижала сумку к боку локтем. Так надежнее.
Она вышла из торгового центра на морозный воздух. Январь в этом году выдался пакостный: то оттепель с грязной кашей под ногами, то мороз, превращающий эту кашу в ледяные колдобины, на которых так удобно ломать шейки бедра женщинам её возраста. Но сегодня Тоня шла, не глядя под ноги. В голове крутилась карусель мыслей.
Сто двадцать четыре тысячи.
Куда их деть? Нормальная, советская закалка тут же начала диктовать список «надо»:
- Отдать долг свахе (десять тысяч занимали, когда у Валеры полетел зубной мост).
- Заплатить коммуналку за два месяца вперед, а то опять пени насчитают, эти кровопийцы из ЖЭКа совсем совесть потеряли.
- Купить Валере новые ботинки, а то в старых он ходит, как чарли чаплин — подошва просит каши.
- Внуку — конструктор, а то невестка намекала, что «Лего» развивает моторику, а стоит это «Лего» как крыло от настоящего самолета.
Тоня остановилась у витрины аптеки. Из стекла на неё смотрела уставшая женщина неопределенного возраста «50+». Шапка съехала набок, из-под нее выбивалась прядь седеющих волос, которые давно просили краски. Под глазами залегли тени — результат двух месяцев аврала, когда она, старший логист, сидела в офисе до девяти вечера, разгребая завалы за молодыми менеджерами. Эти девочки, Юлечки и Катеньки, с нарощенными ресницами, которыми можно создавать ветер в жару, умели только красиво пить кофе и постить сторис. А накладные, путевые листы, ругань с водителями фур, застрявшими под Воронежем, — все это падало на Тонины плечи.
— Антонина, — сказала она своему отражению. — Ты выглядишь как лошадь Пржевальского после тяжелой посевной.
В отражении рядом с ней мелькнул плакат турагентства: «Солнечный Кисловодск! Здоровье, горы, нарзан!». На фото счастливая женщина в белом халате пила воду из красивой кружки. Женщина выглядела так, словно никогда не слышала слов «дедлайн», «ипотека» и «где мои чистые носки?».
И тут Тоню осенило. Мысль была крамольной, революционной, почти преступной.
— А пошло оно все к лешему, — сказала она вслух. Прохожие покосились, но Тоне было плевать.
Она развернулась и пошла не к остановке автобуса, а обратно в торговый центр. В турагентство...
Домой Тоня возвращалась в странном состоянии эйфории пополам с ужасом. В сумке, рядом с деньгами (их стало меньше на шестьдесят тысяч), лежал договор. Санаторий «Горный Родник». Четырнадцать дней. Одноместный номер «Стандарт улучшенный». Питание — шведский стол. Лечение включено. Заезд через три дня.
Три дня. Ей нужно подготовить почву. И главное — подготовить Валеру.
Валерий Иванович был мужчиной монументальным в своей бесполезности. Когда-то, лет тридцать назад, он был статным красавцем, душой компании и подающим надежды инженером. Но перестройка, потом лихие девяностые, потом кризис восьмого года как-то обтесали его амбиции, оставив только любовь к дивану, телевизору и рассуждениям о том, как правильно управлять страной. Сейчас он работал сутки через трое в охране (читай — спал в будке и разгадывал кроссворды), а остальное время посвящал «домашнему уюту».
Уют в понимании Валеры заключался в том, чтобы лежать в зале перед телевизором и периодически выкрикивать команды на кухню: «Тонь, чайку бы!», «Тонь, там пульт упал, подними!», «Тонь, кто звонил?».
Тоня открыла дверь своим ключом. Замок привычно заедал. Нужно было приподнять дверь за ручку и толкнуть плечом. Валера обещал починить это полгода назад. «Там делов на пять минут, смазать и подтянуть», — говорил он. Но пять минут у Валеры растягивались в вечность.
Из квартиры пахло жареной картошкой на сале. Тоня поморщилась. Опять весь дом провонял, вытяжку он включать забывает.
— Мать, ты? — донеслось из глубины квартиры. Голос мужа звучал требовательно. — Ты где ходишь? Время седьмой час, у меня желудок уже к позвоночнику прилип. Я картохи нажарил, но хлеба нет. Ты купила?
Тоня зашла на кухню. Валера сидел за столом в майке-алкоголичке, демонстрируя миру волосатую грудь и внушительное брюшко. Перед ним стояла сковорода прямо на клеенке (подставку он тоже игнорировал).
— Купила, — Тоня положила батон на стол. — И не только хлеба.
Она села напротив, не раздеваясь. Шапку только сняла, волосы рассыпались по плечам.
— Чё такая загадочная? — Валера отломил горбушку, макнул её прямо в масло на сковороде и отправил в рот, смачно чавкая. — Премию дали? Сколько?
Этот вопрос прозвучал так буднично, так по-хозяйски, что Тоню передернуло. Он даже не спросил, как она доехала, не устала ли. Его интересовала только «добыча».
— Дали, Валера. Хорошо дали.
Глаза мужа замаслились, как та картошка.
— О! Ну, слава богу. А то у Семеныча мотоблок стоит, я тебе говорил. Японец! Зверь-машина. Тридцатку просит, но я сторгую до двадцати пяти. И резину мне надо на лето брать, старая лысая совсем, гаишники засмеют. А еще, Тонь, я тут подумал... У Витьки юбилей скоро, надо бы конверт собрать, не позориться же с тысячей.
Он перечислял траты, загибая толстые пальцы с траурной каймой под ногтями (ремонтировал что-то в гараже, да так и не отмыл). Он уже мысленно «распилил» её деньги. Её нервы. Её бессонные ночи над отчетами.
— Валера, — тихо сказала Тоня.
Он замолчал, не донеся вилку до рта. Что-то в её голосе было такое... стальное.
— А я путевку купила.
Валера замер.
— Куда? Нам? В Турцию, что ли? Тонь, ну какая Турция зимой, там же холодно! Лучше бы на даче баню доделали...
— Не нам, Валера. Мне. В Кисловодск. В санаторий. Одна еду.
Тишина на кухне стала звенящей. Было слышно, как гудит старый холодильник «Стинол» и как у соседей сверху бегает собака, цокая когтями по ламинату.
Валера медленно положил вилку. Лицо его начало менять цвет — от благодушного розового к обиженно-багровому.
— В смысле — одна? — просипел он. — Это как это? А я?
— А ты, Валера, остаешься дома. Охранять диван. И работать свою работу. У тебя отпуска нет, ты сам говорил.
— Так я бы подменился! — взвился он, стукнув ладонью по столу. — Я бы с Петровичем договорился! Тонь, ты чё удумала? На старости лет... Одна? В санаторий? Да там же одни развратники!
— Валера, какие развратники? Там процедуры. Ванны. Грязи. Массаж.
— Знаю я этот массаж! — Валера вскочил, опрокинув табуретку. — Массажист — молодой качок, масло, музыка... Тьфу! Ты мать, ты бабушка! У тебя внуки!
— Вот именно, — Тоня тоже встала. Усталость как рукой сняло, внутри поднялась злость — холодная, расчетливая. — Я мать, я бабушка, я жена. Я всем должна. Всю жизнь должна. Тебе — котлеты и чистые рубашки. Детям — помощь с ипотекой. Внукам — подарки. Начальству — отчеты. А себе я что должна, Валера? Сдохнуть у плиты с поварешкой в руках?
— Не утрируй! — кричал муж, бегая по маленькой кухне. — Нормально мы живем! Не хуже других! Вон, Ленка с третьего этажа вообще мужа похоронила, одна кукует. А у тебя мужик в доме! Не пьет! Ну, почти. Рукастый!
— Рукастый? — Тоня рассмеялась, и этот смех был страшнее крика. Она ткнула пальцем в капающий кран. — Три месяца прошу прокладку сменить. Три месяца! «Рукастый».
— Это мелочи! Я глобально мыслю! — отмахнулся Валера. — А ты... Ты эгоистка, Тонь. Крысятничество это. Втихую, за спиной мужа... Деньги общие!
— Деньги, Валера, мои. Я их заработала. Пока ты кроссворды на проходной решал, я фуры по всей России гоняла по телефону. У меня давление двести на сто. У меня спина не гнется. Я еду лечиться. Точка.
Она вышла из кухни, оставив мужа наедине с остывающей картошкой и рухнувшей картиной мира. Вслед ей неслось:
— Ну и вали! Только денег я тебе не дам! На свои гуляй!
Тоня усмехнулась. «На свои и гуляю, милый. На свои»...
Следующие три дня превратились в позиционную войну. Валера использовал весь арсенал психологического давления, доступный мужчине его возраста и интеллекта.
Вечером Тоня вернулась с работы и обнаружила мужа лежащим на диване с мокрым полотенцем на лбу. На столике рядом стоял корвалол и тонометр.
— Что случилось? — спросила она, не чувствуя, однако, привычной паники.
— Сердце... — простонал Валера слабым голосом. — Давит... И в левую лопатку отдает. Видимо, доконала ты меня, Тоня. Нервы-то не железные. Предательство близкого человека — это удар ниже пояса.
Тоня подошла, посмотрела на тонометр. Экран был пуст.
— Давление мерил?
— Мерил... Высокое. Сто шестьдесят на девяносто.
— Давай перемеряем.
Валера нехотя протянул руку. Тоня застегнула манжету, нажала кнопку. Аппарат пожужжал и выдал: 130 на 80. Хоть в космос.
— Симулянт, — констатировала Тоня. — Вставай, Валера. Ужин в холодильнике, грей сам. Мне чемодан собирать надо.
Валера сел, сдернул полотенце. Чудесное исцеление произошло мгновенно.
— Черствая ты баба, Антонина! У мужа, может, микроинфаркт был на нервной почве, а она про чемодан!
Валера достал калькулятор и старую тетрадку, куда записывал показания счетчиков.
— Я тут прикинул, — сказал он, войдя в спальню, где Тоня перебирала гардероб. — Твоя поездка — это дыра в бюджете. Путевка — шестьдесят. Билеты — еще десятка. С собой возьмешь. Итого сотка вылетит. А у нас страховка на машину в феврале заканчивается. А у нас квартплата поднимется с нового года. Мы по миру пойдем, Тонь! Зубы на полку положим!
Тоня аккуратно свернула трикотажный костюм.
— Валера, ты на сигареты тратишь пять тысяч в месяц. Это шестьдесят тысяч в год. Брось курить — вот тебе и страховка, и квартплата, и еще на пиво останется.
— Не переводи стрелки! Курение — это моя единственная радость!
— А санаторий — моя.
— Сравнила! — фыркнул Валера. — Две недели безделья и святая привычка!
Позвонила дочь, Ирочка.
— Мам, папа звонил... Говорит, вы поругались? Он сказал, ты уезжаешь и бросаешь его одного больного?
— Ира, папа здоров как бык. А я еду в санаторий. Лечить нервы, которые мне треплет твой папа.
— Ну мам... А как же он? Он же даже пельмени сварить не может, у него они слипаются.
— Ему пятьдесят восемь лет, Ира! Если пельмени слипаются — пусть ест кашу. Или к тебе едет обедать.
— Ой нет, мам, у нас своих забот полон рот, ипотека, дети... Ты уж как-то помягче с ним.
Тоня положила трубку. Вот так всегда. Все жалеют «беспомощного» папу, а мама — двужильная, мама вывезет.
В ночь перед отъездом Валера молчал. Он сидел на кухне, пил чай и смотрел в темное окно. Тоня зашла попить воды.
— Хлеб я купила, в морозилку положила, доставай по мере надобности, — сказала она мирно. — Суп на три дня в кастрюле. Котлеты — полуфабрикаты, только на сковородку кинуть.
— Угу, — буркнул Валера.
— Носки твои чистые в нижнем ящике. Счета за свет я оплатила.
— Угу.
— Валер, ну чего ты дуешься, как мышь на крупу? Две недели всего. Соскучиться успеешь.
— Да не в скуке дело, — вдруг сказал он, повернув к ней лицо. В свете уличного фонаря он показался ей вдруг очень старым и каким-то жалким. — Просто... Как-то это неправильно, Тонь. Мы ж семья. А ты... Отделилась. Словно тебе без меня лучше.
Тоня вздохнула. Подошла, положила руку ему на плечо. Майка была несвежей, пахло потом и табаком.
— Валера, мне не без тебя лучше. Мне просто нужно побыть одной. Чтобы вспомнить, кто я такая, кроме того, что я твоя жена, мать Иры и бабушка Дениски. Понимаешь?
Он дернул плечом, сбрасывая её руку.
— Не понимаю. Блажь это. Бабская дурь.
Тоня убрала руку. Жалость испарилась.
— Ну, раз дурь — значит дурь. Спокойной ночи, Валера...
Вокзал встретил Тоню привычной суетой, запахом креозота и пирожков с капустой. Валера провожать не поехал. «У меня спину прихватило, не дойду», — заявил он утром, демонстративно натирая поясницу мазью, воняющей так, что мухи падали на лету. Тоня знала: врет. Просто обиделся и решил наказать её отсутствием «торжественных проводов».
Ну и пусть. Сама дотащу. Чемодан на колесиках, слава богу.
Она нашла свое купе. Нижняя полка, как и заказывала. В купе уже сидела попутчица — молодая девушка с розовыми волосами и ноутбуком на коленях. Она что-то яростно печатала, даже не подняв головы, когда Тоня вошла.
— Здрасьте, — сказала Тоня, задвигая чемодан под полку.
— Привет, — буркнула девица, не отрываясь от экрана.
«И слава богу», — подумала Тоня. Меньше разговоров.
Поезд дернулся и тронулся. Перрон поплыл назад, унося с собой грязный город, работу, ворчливого Валеру, вечные проблемы. Тоня села у окна и смотрела, как мелькают серые промзоны, гаражи, потом пошли заснеженные поля и редкие деревеньки.
Она достала телефон. Три пропущенных от невестки (наверняка просить посидеть с внуком на выходных, не знает еще, что бабушка тю-тю). И одно сообщение от Валеры:
«Пульт от телека где? Весь дом перерыл».
Тоня улыбнулась. Это было так предсказуемо, что даже мило.
Она набрала ответ: «В ящике с твоими носками. Ты сам его туда положил, когда искал заначку. Целую».
И выключила телефон. Совсем.
Следующие сутки в поезде прошли в блаженном ничегонеделании. Тоня спала, ела курицу гриль, купленную на вокзале (вредно, но вкусно!), читала детектив Марининой, который лежал на полке два года, и смотрела в окно. Девушка с розовыми волосами оказалась фрилансером-программистом, ехала к парню в Ростов. Они перекинулись парой фраз про погоду, и на этом общение закончилось. Идеальная попутчица.
Кисловодск встретил солнцем. Настоящим, ярким, слепящим. Воздух здесь был другой — вкусный, прозрачный, хоть ложкой ешь.
Санаторий «Горный Родник» оказался огромным советским зданием с колоннами, но внутри был свежий ремонт. В холле пахло кофе и дорогим паркетом. Администратор, вежливая девушка в униформе, быстро оформила документы.
— Ваш номер на пятом этаже, вид на парк. Процедуры расписаны, врач примет вас через час. Обед с 13:00. Хорошего отдыха!
Тоня вошла в номер. Большая кровать. Белое белье, хрустящее от крахмала. Балкон. А за окном — сосны и горы.
Она бросила сумку на пол, вышла на балкон и вдохнула полной грудью. Где-то там, далеко, остался Валера с его макаронами и претензиями. Осталась работа с её нервотрепкой. Остался город с его слякотью.
Здесь была только она. Антонина Викторовна. Женщина, у которой есть сто двадцать четыре тысячи рублей (минус путевка), две недели свободы и полное право делать всё, что ей вздумается.
— Ну, здравствуй, новая жизнь, — сказала она сосне, которая качала веткой прямо у перил. — Будем знакомы...
Первые три дня Тоня привыкала к тому, что она — королева.
Утро начиналось не с будильника в 6:30 и мысли «что готовить на завтрак?», а с неторопливого подъема в восемь. Потом — завтрак.
О, этот завтрак! Омлет пышный, как облако. Запеканка творожная с изюмом. Каши трех видов. Нарезка сырная, мясная. Овощи. Фрукты. Кофе из машины — капучино с пенкой. Тоня набирала полную тарелку и ела медленно, смакуя каждый кусочек. Никто не бубнил над ухом, никто не лез вилкой в её тарелку («дай попробовать»), никто не просил передать соль. Вокруг сидели такие же отдыхающие — чинные, спокойные, жующие.
Потом процедуры. Ванны нарзанные — ложишься в теплую, пузырящуюся воду, и кажется, что ты бокал с шампанским. Пузырьки щекочут кожу, усталость выходит из пор. Массаж — крепкая женщина по имени Людмила мяла Тонину спину так, что искры из глаз сыпались, но потом наступало такое блаженство, что хотелось летать.
— Ох, запущенная у вас спина, Антонина Викторовна, — говорила Людмила, вминая пальцы в Тонины трапеции. — Вся в зажимах. Груз ответственности таскаете?
— Таскаю, Людочка. Вагон и маленькую тележку.
— Сбрасывать надо. А то горб вырастет.
Днем Тоня гуляла по парку. Кормила белок орешками, купленными у бабулек на входе. Дышала. Просто сидела на лавочке и смотрела на горы.
Телефон она включала раз в день, вечером. Там накапливалась куча сообщений.
От сына: «Мам, привет, как там? Дениска спрашивал, когда бабушка приедет. Мы в выходные хотели ремонт в детской начать, думали, ты поможешь обои ободрать... Ну ладно, сами справимся. Отдыхай».
(Ага, чувство вины пытаются привить. Не выйдет, дорогие).
От Валеры:
День 1: «Суп прокис. Ты его когда варила? Я вылил. Ем пельмени. Гадость редкостная, тесто клеклое».
День 2: «Нашел в морозилке кусок мяса. Думал свинина, оказалась говядина. Варил три часа, жесткая как подметка. У меня изжога. Ты специально меня травишь?»
День 3: «У нас воду горячую отключили. Авария. Сижу немытый. Хорошо тебе там, в ваннах...»
Тоня читала, усмехалась и писала коротко: «В бойлере воду включи, инструкция на стиралке лежит. Пельмени варить надо в кипящей воде, а не в холодной кидать. Целую».
На четвертый день случилось то, что предсказывал Валера. «Разврат».
Точнее, его попытка.
На ужине к Тоне подсел мужчина. На вид лет шестидесяти, подтянутый, в вельветовом пиджаке (вельвет был слегка потерт на локтях, но вида не портил) и с благородной сединой.
— Разрешите составить компанию прекрасной даме? — спросил он бархатным баритоном. — А то одному кушать, знаете ли, пищеварению вредит. Скука выделяет неправильный желудочный сок.
Тоня окинула его взглядом. Глаза хитрые, улыбка отрепетированная. Классический курортный «ходок».
— Садитесь, — милостиво кивнула она. — Только я ем молча. Мне так больше нравится.
— Понимаю, понимаю! — закивал он. — Аркадий Петрович. Полковник в отставке. Сейчас на пенсии, пишу мемуары. А вы?
— Антонина. Логист. Пишу накладные.
Аркадий Петрович оказался говорливым. Он рассказывал про свою службу в гарнизонах (половина наверняка выдумка), про то, как он любит поэзию (процитировал Есенина, переврав половину строчек), и про то, как одинок мужчина с тонкой душевной организацией в этом жестоком мире.
— Знаете, Антонина, у вас глаза... как два горных озера, — выдал он под конец ужина, когда они допивали кефир. — В них хочется утонуть. Может, прогуляемся перед сном? Звезды сегодня необыкновенные.
Тоня посмотрела на него. В принципе, мужик неплохой. Не Валера с его майкой-алкоголичкой. Пахнет одеколоном, а не жареным луком. Галантный.
«А почему бы и нет?» — подумала она. — «Прогуляться-то можно. Звезды, воздух...»
— Можно и прогуляться, — согласилась она.
Они вышли в парк. Вечер был теплым. Фонари светили мягким желтым светом. Аркадий Петрович взял её под руку.
— Осторожно, здесь ступенька. Позвольте вашу ручку... Какая нежная кожа!
Всё шло по классическому сценарию. Прогулка, комплименты, намеки на «продолжение банкета» у него в номере («у меня есть бутылочка отличного коньяка, настоящий армянский, мне друг прислал»).
И тут у Тони зазвонил телефон. Она забыла его выключить после вечерней проверки связи.
На экране высветилось фото Валеры — он там был в дурацкой шапке-ушанке и с рыбой в руках.
— Извините, муж, — сказала Тоня, вырывая руку у полковника.
— Алло?
— Тонь! — голос Валеры был паническим. — Тонь, тут катастрофа!
— Что случилось? — сердце ёкнуло. Дом сгорел? Потоп? Инсульт?
— Барсик! Барсик пропал!
— Какой Барсик, Валера? У нас нет кота.
— Да соседский! Ленки с третьего этажа! Она в больницу легла, попросила присмотреть, ключи оставила. Я пошел кормить, дверь открыл, а он шмыг — и в подъезд! Я за ним, а он на чердак! Тонь, он там орет, я его достать не могу, у меня радикулит! Что делать?! Ленка меня убьет!
Тоня представила эту картину: грузный Валера, бегающий по заплеванному чердаку за чужим котом.
— Валера, ты идиот? — спросила она, но без злости, а скорее с усталым умилением. — Возьми валерьянку. Накапай на кусок колбасы. Положи у входа на чердак и отойди. Он сам выйдет на запах.
— Точно?
— Точно. И дверь в квартиру Ленки закрой, а то вынесут всё, пока ты кота ловишь.
— Ладно... Попробую... Тонь, а ты когда вернешься? Тут без тебя... как-то хреново. Тихо слишком. И стиралка эта... Я её включил, а она прыгает, я её держу, а она скачет!
— Через десять дней, Валера. Держи стиралку. И кота лови.
Она положила трубку. Посмотрела на Аркадия Петровича, который терпеливо ждал, изображая на лице понимание и сочувствие.
— Проблемы дома? — мягко спросил он. — Быт заедает? Вот поэтому я и говорю — нужно уметь расслабляться. Забыть обо всем. Пойдемте ко мне? Коньяк, музыка...
Тоня посмотрела на него. На его потертый вельвет, на масляные глазки, на эту фальшивую галантность. И вдруг поняла: не хочет. Не хочет она никакого коньяка, никаких чужих слюнявых комплиментов, никакой «романтики» с привкусом нафталина.
Ей стало смешно. Валера там кота ловит. Дурак старый. Но свой. Родной дурак.
— Нет, Аркадий Петрович, — сказала она твердо. — Не пойду.
— Почему? — удивился полковник. — Мы же взрослые люди...
— Вот именно. Взрослые. И мне хочется спать. Одной. На хрустящей простыне. Без коньяка и без стихов Есенина.
Она развернулась и пошла к корпусу, оставив полковника в недоумении.
В номере она упала на кровать. Было легко и весело. Она не изменила Валере не потому, что «моральный облик», а потому что ей это было просто не нужно. Ей было хорошо с самой собой...
Вторая неделя отдыха началась с того, что Тоня решила потратить деньги. По-настоящему. Не на еду, не на процедуры, а на себя.
В Кисловодске был прекрасный рынок. И магазины.
Тоня зашла в бутик с одеждой. Не тот, где торгуют китайским ширпотребом «все по 500», а в приличный, с витринами и вежливыми продавцами.
— Вам что-то подсказать?
— Да. Мне нужно пальто. Красивое. Светлое. И чтобы я в нем выглядела не как баба на чайнике, а как женщина.
Она мерила час. Крутилась перед зеркалом. И наконец нашла. Пальто цвета «кофе с молоком», кашемировое, легкое, но теплое. Оно сидело идеально, скрывая то, что надо скрыть, и подчеркивая то, что еще осталось.
Цена кусалась. Двадцать пять тысяч. Раньше Тоня бы упала в обморок. Двадцать пять тысяч! Это же Валере зимнюю резину можно взять! Это же внуку коляску новую!
«Это моя премия», — напомнила она себе. — «И моя жизнь».
Она достала карту и пикнула терминалом.
Потом она купила сумку. Кожаную. Итальянскую (ну, или очень хорошую турецкую копию). Потом — сапоги. Удобные, мягкие, без дурацких замков, которые заедают.
Она шла по бульвару с пакетами, и ей казалось, что она стала выше ростом. Прохожие оборачивались. Женщина с блеском в глазах, в новом пальто, с улыбкой Моны Лизы.
Вечером позвонил Валера.
— Тонь, мне смска пришла. У тебя же карта к моему телефону привязана, дублируются уведомления. Ты там чего, с ума сошла? Двадцать пять тыщ в магазине «Элегант»? Ты чего купила? Шубу? В кредит влезла?
— Нет, Валера. Пальто. На свои деньги.
— Пальто?! У тебя же есть пуховик! Ему сносу нет!
— Пуховик я выброшу. Или тебе на рыбалку отдам. Я хочу ходить в пальто.
— Тонь, ты там... Тебя там зомбируют, что ли? Секта? Вернись, я все прощу! Двадцать пять тыщ! Это ж... Это ж мотоблок!
— Валера, забудь про мотоблок. Копай лопатой. Полезно для талии.
— Змея! — выдохнул муж и бросил трубку.
Тоня расхохоталась. Ей нравилось быть змеей. Змеи, говорят, мудрые существа. И кожу меняют регулярно. Вот и она сменила...
Четырнадцать дней пролетели, как один миг. И в то же время, казалось, прошла вечность.
Тоня смотрела на себя в зеркало в купе поезда, везущего её домой. Лицо посвежело, разгладилось. Глаза блестели. Новая прическа (сходила в салон перед отъездом) — каре с мелированием, минус десять лет возраста.
Она везла домой не только чемодан с новым гардеробом и пустым кошельком (осталось пять тысяч на такси и хлеб), но и новое ощущение себя.
Она боялась возвращаться. Боялась, что быт снова засосет её, как болото. Что Валера снова ляжет на диван, и все вернется на круги своя.
«Не вернется», — пообещала она себе. — «Я не позволю».
Поезд прибыл утром. На перроне было сыро и серо. Тоня вышла из вагона, выкатила чемодан.
И увидела Валеру.
Он стоял у столба, переминаясь с ноги на ногу. В старой куртке, небритый, какой-то взъерошенный. Но в руках у него был букет. Три гвоздики, завернутые в целлофан. И... чисто вымытая машина виднелась на парковке.
Он увидел её и замер. В новом пальто, с новой прической, загоревшую, красивую.
У него отвисла челюсть.
— Тонька? — неуверенно спросил он. — Ты, что ли?
— Я, Валера. Кто ж еще.
Он подошел, неловко сунул ей цветы.
— Ну ты даешь... Прям... Прям артистка. Барыня.
— Нравится? — она покрутилась.
— Нравится, — честно буркнул он. — Только боюсь я к тебе подходить теперь. Вдруг укусишь.
— Не укушу, если будешь себя хорошо вести.
Они сели в машину. В салоне пахло елкой-вонючкой и чистотой. Валера даже коврики помыл.
— Как доехали? — спросил он, выруливая со стоянки.
— Нормально. Как ты тут? С голоду не умер?
— Не умер, — он помолчал. — Но... Хреново было, Тонь. Честно. Я тут подумал...
Он замолчал, глядя на дорогу.
— О чем подумал?
— Да ну его, этот мотоблок. Семеныч все равно цену заломил. Я тут нашел подработку. Сторожем на автостоянку, там платить больше обещали. И график удобнее.
— Да ты что? — искренне удивилась Тоня. — Сам нашел?
— Сам. А то ты приедешь вся такая... из санатория. А я тут в майке. Несолидно.
Тоня улыбнулась и положила руку ему на колено.
— Молодец, Валера.
Они подъехали к дому. Валера сам вытащил чемодан (тяжелый, зараза!), понес его к подъезду.
Квартира встретила их запахом... пирога?
— Ты что, пёк? — Тоня не поверила своему носу.
— Ну... Шарлотку. По рецепту из интернета. Правда, она немного подгорела снизу, но я обрезал.
На кухне было чисто. Посуда помыта. Плита (о чудо!) протерта. На столе стояла кривоватая, но вполне съедобная на вид шарлотка и чайник.
Валера суетился, наливал чай.
— Ты садись, садись. Рассказывай. Как там? Водичка? Процедуры? Мужики приставали?
— Приставали, Валера. Полковники.
Валера напрягся, замер с чайником в руке.
— И чего?
— И ничего. Отшила я их. Сказала, что у меня дома муж. Рукастый. Шарлотки печет.
Валера расплылся в улыбке. Щербатой, немного виноватой, но счастливой.
— Ну и правильно. Куда им, полковникам, до нас, гвардии сержантов запаса.
Тоня пила чай, ела подгоревшую шарлотку и чувствовала, как внутри разливается тепло.
Нет, он не изменился кардинально. Он все тот же Валера, который завтра, скорее всего, снова забудет убрать носки и будет ныть про политику.
Но что-то сдвинулось. Маленький винтик в системе провернулся.
Она показала ему, что она — не функция, не бытовой прибор, а женщина. И он, кажется, это увидел. Впервые за много лет.
— А премию-то всю потратила? — осторожно спросил он спустя полчаса.
— Почти всю. Пять тысяч осталось.
Валера вздохнул. Тяжко так, с болью за утраченные капиталы.
— Ну... Ладно. Зато пальто красивое. И ты... Ничего так. Свежая.
— Валера.
— А?
— В следующем году поедем вместе.
— Правда? — он встрепенулся.
— Правда. Только условие.
— Какое?
— Ты бросаешь курить. И деньги на путевку копишь сам. Со своей новой подработки.
Валера почесал затылок. Посмотрел на Тоню. На её блестящие глаза. На пальто, висящее в прихожей.
— Сложно это, Тонь. Курить-то бросить... Стаж сорок лет.
— Ну, тогда я опять одна поеду. Может, в Сочи. Там, говорят, моряки красивые.
Валера стукнул кулаком по столу.
— Хрен тебе, а не моряки! Брошу. Завтра же начну бросать. Пластырь куплю. И на путевку отложу. Мы им покажем там, в санатории, как гулять надо!
Тоня улыбнулась.
— Покажем, Валера. Обязательно покажем.
А про себя подумала: «А если не накопит — добавлю. Премия-то в следующем году тоже будет. Но ему об этом знать не обязательно».
За окном падал снег, мягкий и пушистый, скрывая грязь и лед. В квартире пахло подгоревшей шарлоткой и надеждой. Жизнь продолжалась, и она, черт возьми, была не такой уж плохой штукой. Особенно если иногда позволять себе быть эгоисткой..