Мать позвонила в четверг, около семи вечера. Я стоял у плиты, помешивал что-то в сковороде — уже не помню что. Она сказала, что отец умер час назад. Сказала это так, будто сообщала о том, что купила новые шторы.
— Приезжай, когда сможешь.
Я выключил газ. Масло на сковороде ещё шипело.
— Хорошо.
Трубку положил, постоял. Потом выкинул всё в мусорное ведро вместе со сковородой. Просто взял и выбросил. Накрыл крышкой, чтобы не воняло.
До их дома четыре часа на машине. Я поехал сразу, даже не переоделся. По дороге несколько раз останавливался — не для отдыха, просто останавливался. Один раз вышел, прислонился к капоту. Смотрел на разметку. Потом поехал дальше.
В доме горел свет только в кухне. Дверь была не заперта. Мать сидела за столом, перед ней стояла чашка с чаем, но она к ней не притрагивалась. Посмотрела на меня, кивнула.
— Он в спальне.
Я не пошёл туда. Сел напротив.
— Что врачи сказали?
— Сердце. Быстро всё.
Она говорила ровно, без надрыва. Даже глаза сухие. Я подумал, что она в шоке, но нет — она просто всегда такая. Собранная. Правильная.
— Надо позвонить в морг, — сказала она. — Я не знаю, как это делается.
Я позвонил. Потом мы сидели и ждали. Она так и не выпила чай. Я тоже ничего не пил. В какой-то момент она встала, подошла к окну, постояла, вернулась.
— Он хотел покрасить забор, — сказала она. — Всё собирался. Купил краску ещё в мае.
Я ничего не ответил.
Приехали двое в синих куртках. Деловито, без лишних слов. Занесли носилки, вынесли. Один из них дал бумаги, объяснил, куда идти завтра, что делать. Мать кивала, но я видел, что не слушает. Когда они уехали, дом стал каким-то другим. Не пустым — другим.
Мы остались вдвоём. Она вернулась на кухню, я прошёл в гостиную. Сел в его кресло. Обивка продавлена под его вес, под его спину. Подлокотники затёрты. На журнальном столике лежали газеты, очки, пульт. Всё на своих местах. Будто он вышел на минуту и сейчас вернётся.
Я взял очки. Протёр стёкла краем рубашки, положил обратно.
Мать появилась в дверном проёме.
— Ложись спать. Завтра много дел.
— Не хочу.
Она вздохнула.
— Как знаешь.
Ушла к себе. Дверь закрыла тихо.
Я остался. Сидел в кресле до утра. Не думал ни о чём конкретном. Просто сидел.
Утром началась вся эта суета — документы, морг, гроб, венки, поминки. Мать организовывала всё сама. Я просто ездил, подписывал, носил. Она составляла списки, звонила родственникам, выбирала место на кладбище. Делала всё чётко, без пауз. Я смотрел на неё и не понимал — как можно вот так. Как можно не остановиться хоть на секунду.
Похороны в субботу. Пришло человек сорок. Я стоял у могилы и слушал, как священник читает молитвы. Слова проходили мимо. Я смотрел на гроб и думал, что это не может быть он. Не может быть, что вот так — просто деревянный ящик и земля сверху. Должно быть что-то ещё. Какая-то правильная концовка. Но её не было.
После кладбища поминки. Накрыли столы в доме. Люди ели, пили, говорили о нём. Вспоминали какие-то истории. Смеялись даже — осторожно, но смеялись. Мать разносила блюда, подливала, улыбалась. Благодарила за то, что пришли. Я сидел в углу и молчал. Кто-то подходил, жал руку, говорил соболезнования. Я кивал.
Дядя Вова, отцовский брат, сел рядом.
— Крепись, сынок.
Я посмотрел на него.
— А что делать?
Он пожал плечами.
— Вот именно.
Допил и ушёл.
К вечеру все разошлись. Мать начала убирать со стола. Я помогал. Мыли посуду молча. Она вытирала тарелки, складывала в шкаф. Движения медленные, точные.
— Спасибо, что приехал, — сказала она.
— Куда я денусь.
— Всё равно спасибо.
Я хотел обнять её. Или сказать что-то. Но не смог. Просто стоял рядом, держал полотенце.
Уехал на следующий день. Она проводила до машины, помахала рукой. Я смотрел в зеркало, пока дом не скрылся за поворотом.
Дома всё было как обычно. Сковороду я так и не достал из ведра. Достал новую, приготовил яичницу. Съел, хотя не хотелось.
Первую неделю всё шло нормально. Работа, дом, сон. Потом начало накрывать. Не сразу — постепенно. Сначала просто тяжесть какая-то в груди. Потом стало трудно засыпать. Лежал, смотрел в потолок. Вспоминал. Не специально — само всплывало.
Как мы с ним ездили на рыбалку. Я был маленький, лет семь. Сидели на берегу, удочки в воде. Он молчал часами. Я тоже молчал, думал, что так надо. Потом спросил: «Пап, а зачем мы сидим, если рыба не клюёт?» Он посмотрел на меня, усмехнулся: «Затем и сидим».
Тогда я не понял. Обиделся даже. А теперь понимаю. Он просто хотел быть рядом. Вот так — молча, рядом.
Через месяц мать позвонила.
— Приезжай, помоги с вещами разобрать.
Я приехал в выходные. Она уже всё разложила — отдельно одежда, отдельно инструменты, отдельно какие-то бумаги.
— Одежду раздам, — сказала она. — Инструменты тебе. Остальное выброшу.
Она говорила как о рутине. Я смотрел на стопки вещей и чувствовал, что задыхаюсь.
— Может, не торопиться?
Она посмотрела строго.
— Зачем тянуть? Толку нет.
Я не стал спорить. Мы упаковали всё в коробки, вынесли в гараж. Она закрыла дверь, отряхнула руки.
— Вот и всё.
«Вот и всё». Как будто его и не было.
Я взял несколько его рубашек. Не знал зачем, просто взял. Дома повесил в шкаф. Иногда доставал, нюхал. Пахло стиральным порошком, больше ничем. Но мне казалось, что чувствую его запах — табак, машинное масло, что-то ещё, неуловимое.
Работать стало трудно. Сидел перед компьютером, смотрел в экран, но ничего не соображал. Начальник вызвал, спросил, что случилось. Я сказал, что отец умер. Он кивнул, сказал, что понимает, предложил отпуск. Я отказался. Куда мне в отпуск? Чтобы сидеть дома и думать?
Друзья звонили, предлагали встретиться, выпить. Я отказывался. Не хотел ни с кем говорить. Не хотел слышать эти дежурные фразы — «держись», «время лечит», «он бы не хотел, чтобы ты так убивался». Откуда они знают, чего он хотел?
Однажды я поехал к нему на могилу. Один. Постоял, посмотрел на памятник. Фотография, даты. Всё стандартно. Ничего особенного. Я хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Постоял ещё немного и ушёл.
Мать звонила раз в неделю. Спрашивала, как дела. Я говорил, что нормально. Она рассказывала про соседей, про погоду, про какие-то мелочи. Никогда не упоминала отца. Ни разу. Будто его никогда не было.
— Мам, а ты не скучаешь? — спросил я как-то.
Она помолчала.
— Скучаю. Но жить надо дальше.
— Как ты можешь?
— А как нельзя?
Я не ответил.
Прошло полгода. Потом год. Боль не ушла — просто стала тише. Теперь она не накрывала волной, а сидела где-то внутри, тяжёлым комком. Иногда давала о себе знать — увидишь что-то, вспомнишь, и вот оно опять, это сжатие в горле.
Однажды я шёл по улице и увидел мужчину. Он стоял спиной, курил. Силуэт, осанка, даже куртка похожая. Я замер. Сердце бешено забилось. Секунду, может, две. Потом он обернулся. Чужой, совсем другой. Я пошёл дальше, но руки дрожали.
Ещё через несколько месяцев я приехал к матери. Она встретила как обычно — спокойно, ровно. Мы сидели на кухне, пили чай.
— Забор так и не покрашен, — сказал я.
Она посмотрела в окно.
— Да. Не до того было.
— Может, покрасим?
Она покачала головой.
— Зачем? Простоит ещё.
Но я всё равно покрасил. На следующий день купил краску — ту самую, что отец выбрал. Достал кисти, начал. Мать вышла, постояла рядом.
— Он бы обрадовался, — сказала она тихо.
Это было первый раз, когда она заговорила о нём сама. Я обернулся. Она стояла, смотрела на забор, и по её щеке текла слеза. Одна, тонкая. Она не вытирала.
Я опустил кисть, подошёл, обнял. Она прижалась, и мы стояли так, молча. Её плечи вздрагивали. Я гладил её по спине и думал, что вот оно — то, чего не хватало. Этой простой тишины. Этого молчания вдвоём.
Мы не говорили о нём потом. Просто закончили красить забор. Вместе. Она держала банку, я водил кистью. Когда закончили, отошли, посмотрели.
— Хорошо получилось, — сказала она.
— Да. Хорошо.
Мы зашли в дом. Она поставила чайник, достала печенье. Мы сидели, пили чай и молчали. Но это было другое молчание. Не пустое. В нём было что-то общее, что-то, что нас связывало.
Я уехал поздно вечером. Она проводила, помахала рукой. Я ехал и думал, что забор — это ведь не просто забор. Это то, что он хотел сделать и не успел. И то, что я сделал вместо него. Не за него — вместо. Потому что он больше не может, а я могу.
Это не вернуло его. Ничего не вернуло. Но стало чуть легче. Чуть-чуть.
Я до сих пор вспоминаю его. Часто. Особенно когда делаю что-то руками — чиню что-то, собираю, креплю. Он научил меня этому. Не словами — показывал, а я смотрел. Теперь я делаю так же. И когда делаю, чувствую его рядом.
Боль никуда не ушла. Она здесь, со мной. Но я научился с ней жить. Не забывать, не отпускать — просто жить. Дальше. Как он бы хотел.
Иногда я достаю его рубашку из шкафа. Глажу рукава, складываю обратно. Порошком уже не пахнет. Вообще ничем не пахнет. Но я всё равно храню.
Потому что это всё, что осталось. И это важно.
Если Вам откликаются мои истории, Ваш лайк и комментарий — лучшая награда для меня. Подписывайтесь и читайте новый рассказ — История женщины, которая отдала всё семье и не получила ничего взамен