Часы показывали одиннадцать утра.
Катя лежала в кровати и не могла понять, что не так. Потолок знакомый, лампа тоже, подушка рядом пустая. И тишина. Такая тишина, от которой хочется проверить — не оглохла ли.
Одиннадцать утра. А Кирюша обычно в шесть встаёт и требует мультики. Близнецы просыпаются в семь и сразу начинают делить игрушки, которые ночью никуда не делись. К восьми в квартире уже стоит такой шум, что соседи снизу стучат шваброй по батарее.
Сейчас было одиннадцать. И тишина.
Катя выскочила в коридор босиком. Детская пустая. Кроватки заправлены — чего вообще никогда не бывало. Игрушки сложены в ящик. На полу ни одного конструктора, об который можно убить ногу.
Она метнулась на кухню.
На холодильнике висела записка, прижатая магнитом. Почерк корявый, торопливый, но знакомый.
«Спи, ешь, смотри сериалы. Забрал детей к маме на выходные. Вернёмся в понедельник вечером. Телефоны выключены, чтобы ты не звонила каждый час. Отдыхай. Паша».
Катя прочитала записку три раза. Потом села на табуретку и заплакала.
Они поженились пять лет назад, когда Кате было двадцать восемь, а Паше тридцать три. Свадьба была скромная — родственников с обеих сторон набралось человек двадцать, гуляли в кафе недалеко от загса. Пашина мама, Нина Васильевна, тогда ещё присматривалась к невестке и вела себя сдержанно.
— Хорошая девочка, — сказала она сыну после свадьбы. — Только худенькая, надо откормить.
Откармливать не пришлось — через два месяца Катя забеременела. Кирилл родился крупный, почти четыре килограмма, и кричал так, что в роддоме его было слышно на всех этажах.
— Голосистый парень, — радовался Паша. — В меня.
Катя тогда ещё могла смеяться.
Когда Кирюше исполнился год, она обнаружила, что снова беременна. Двойня. Узист посмотрел на неё с сочувствием и сказал:
— Ну, бывает.
Бывает. Это теперь её любимое слово.
Близнецы, Маша и Даша, родились на месяц раньше срока, но выкарабкались быстро. Когда Катя вернулась домой из роддома с двумя свёртками на руках, Кирюша посмотрел на сестёр и спросил:
— А они потом уедут?
Не уехали.
Теперь Кирюше пять, близнецам по три с половиной, и Катя не помнит, когда последний раз спала больше пяти часов подряд. Близнецы должны были пойти в сад ещё осенью, но обе по очереди переболели ветрянкой, потом бронхитом, и врач сказал подождать до весны.
Паша работал много. Инженер на заводе, смены по двенадцать часов, иногда ночные. Зарплата хорошая, под сто тысяч выходило, но дома он почти не появлялся. Приходил уставший, ужинал, смотрел на детей как на инопланетян и ложился спать.
— Ты мог бы хоть посуду помыть, — как-то сказала Катя, когда сил хватило только на претензию.
— Я целый день работал, — ответил Паша.
— А я что делала?
— Ты дома сидела.
Катя тогда не нашла, что ответить. Просто отвернулась и пошла укладывать близнецов.
Она сидела дома. С тремя детьми-погодками, которые одновременно хотели есть, пить, на горшок, играть и чтобы мама была рядом. С горой грязного белья, которая не заканчивалась никогда. С готовкой на пятерых, когда один не ест морковку, вторая не ест лук, а третья питается исключительно макаронами и сосисками.
Она сидела дома.
Последние полгода Катя чувствовала себя так, будто её медленно придавливает к полу. Каждое утро просыпалась разбитая и думала: надо дотянуть до вечера. А вечером: надо дотянуть до утра.
Дети болели по очереди, потом все вместе, потом снова по очереди. Катя сама простыла в октябре и две недели ходила с температурой, потому что некому было её подменить. Нина Васильевна работала, своя мама жила в другом городе, а Паша не мог взять больничный — на заводе как раз сдавали большой заказ.
— Потерпи немного, — говорил он. — Скоро в сад пойдут, легче станет.
В сад. Весной. Это же завтра практически.
Катя перестала готовить нормальную еду. Дети ели каши из пакетиков, сосиски и варёную картошку. На себя сил не оставалось, поэтому сама она доедала за детьми то, что оставалось на тарелках. Половину котлеты, три ложки пюре, огрызок яблока.
— Ты какая-то бледная стала, — заметила соседка Вера, когда они столкнулись в подъезде. — Не болеешь?
— Не высыпаюсь просто.
— Это пройдёт, дети подрастут — легче станет.
Все вокруг знали, что станет легче. Катя не знала. Ей казалось, что она застряла в каком-то бесконечном дне сурка, где каждое утро начинается с крика, а каждый вечер заканчивается тем, что она засыпает, не успев дойти до кровати.
За неделю до того утра случился разговор, которого Катя почти не запомнила.
Был вечер, дети наконец угомонились. Она сидела на кухне, бездумно листая телефон. Паша пришёл с работы, поужинал разогретыми макаронами и сел напротив.
— Как дела? — спросил он.
— Нормально.
— Ты сегодня ела?
Катя подняла глаза.
— Что?
— Ела. Ты. Сегодня. Что-нибудь.
— Конечно, — сказала она, хотя не помнила. Скорее всего, доела за Машей кашу утром. Или не доела, потому что Дашу вырвало на ковёр.
Паша смотрел на неё как-то странно. Не так, как обычно — когда смотрит и не видит.
— Кать, — сказал он. — Ты когда последний раз вообще из дома выходила?
— В понедельник в поликлинику ходили.
— А так, для себя?
Катя не поняла вопроса. Что значит «для себя»? Она выходила за хлебом вчера, но это не считается, потому что Кирюшу пришлось взять с собой, и он устроил истерику у кассы из-за киндер-сюрприза.
— Не помню, — честно ответила она.
Паша кивнул, встал и ушёл в комнату. Катя решила, что разговор закончен.
И вот теперь она сидела на кухне перед запиской и плакала.
Сначала от облегчения — дети живы, с папой, всё хорошо. Потом от усталости, которая копилась годами и наконец получила разрешение выйти наружу. А потом Катя поняла, что плачет от обиды.
На кого? Она не могла сформулировать. На Пашу, который раньше не догадался? На себя, что молчала? На детей, которых любила до безумия, но от которых так устала?
Наплакавшись, она умылась и посмотрела в зеркало.
Оттуда смотрела незнакомая женщина с серым лицом и кругами под глазами. Волосы собраны в хвост, который не расчёсывался дня три. Футболка с пятном от детского пюре. Катя попыталась вспомнить, когда последний раз красила губы, и не смогла.
— Привет, — сказала она отражению. — Меня зовут Катя. Мне тридцать три года. Я замужем, у меня трое детей.
Отражение смотрело скептически.
— И я не помню, чем ещё увлекаюсь, — добавила Катя. — Кроме стирки и готовки.
Первые часы она не знала, что делать. Ходила по пустой квартире, трогала детские вещи, открывала и закрывала холодильник.
Потом желудок напомнил о себе. Не так, как обычно, когда хватаешь что попало на бегу. По-настоящему — с урчанием в животе.
Она открыла холодильник с конкретной целью.
Там лежали: полпачки сосисок, немного сыра, яйца, молоко, остатки вчерашней картошки и контейнер с куриной грудкой. А ещё йогурт, который Катя покупала себе две недели назад и забыла за детскими творожками.
Йогурт был ещё годен.
Катя устроила себе завтрак. Омлет с сыром, два бутерброда, йогурт и большая чашка кофе. Нормальный взрослый завтрак за столом, без необходимости вскакивать каждые две минуты.
Она ела медленно, тщательно пережёвывая. Чувствовала, как еда восстанавливает силы.
После завтрака захотелось в душ. Не трёхминутное ополаскивание под детские крики из-за двери, а нормальный горячий душ. Катя провела в ванной почти час. Вымыла голову, намазалась кремом, который стоял нетронутый полгода. Даже ногти накрасила — впервые за чёрт знает сколько времени.
Когда вышла, закутанная в халат, в квартире по-прежнему было тихо.
— Господи, какое счастье, — сказала она вслух и сама удивилась своему голосу.
К вечеру она уже не чувствовала себя такой разбитой. Посмотрела три серии сериала, который начинала ещё до рождения близнецов. Поспала днём два часа — просто легла и заснула, без будильника, без тревоги. Заказала себе пиццу за шестьсот рублей, потому что готовить не хотелось, а могла себе позволить.
Пицца приехала горячая. Курьер улыбнулся и пожелал приятного аппетита. Катя съела половину, остальное убрала в холодильник.
Лёжа на диване с пультом в руке, она думала о Паше.
Была уверена, что он не замечает. Как можно не замечать? Каждый вечер она еле живая, разговаривает односложно, на вопросы отвечает «нормально». Он приходит, ужинает, ложится. Уходит, пока дети ещё спят. В выходные отсыпается или смотрит футбол.
А он, оказывается, замечал.
Она вспомнила тот разговор. «Ты сегодня ела?» Не поняла тогда, зачем спрашивает. Решила — просто так.
Теперь понятно, что не просто так.
Катя достала телефон и набрала Пашин номер. «Абонент недоступен». Всё правильно — он же написал, что телефоны выключены.
Хотела разозлиться. Как так — без предупреждения, молча увёз детей? А если бы она с ума сошла от беспокойства?
Но злость не приходила.
Вместо неё было что-то странное. Тёплое и одновременно колючее. Как будто благодарность, перемешанная с обидой за то, что так долго ждал.
На следующий день она проснулась в десять. Снова в тишине, снова одна. Но уже без паники — с блаженным осознанием, что можно полежать.
После завтрака захотелось выйти.
Катя оделась нормально, впервые за несколько месяцев. Джинсы, которые сели лучше, чем она ожидала. Свитер без пятен. Даже накрасилась.
На улице было холодно, но солнечно. Катя шла по району и смотрела по сторонам, как будто впервые здесь оказалась. Вот кофейня, которую открыли ещё летом — она сто раз проходила мимо с коляской и ни разу не заглядывала. Вот магазин одежды со скидками. Вот парк, где обычно выгуливала детей и не успевала посмотреть ни на деревья, ни на небо, потому что надо следить, чтобы никто не упал и не съел песок.
В кофейне она заказала латте за двести пятьдесят рублей и села у окна. Просто села. Пила кофе, смотрела на прохожих, слушала музыку. Официантка принесла комплимент — маленькое печенье в форме звёздочки.
— У нас акция, — объяснила она.
— Спасибо, — ответила Катя и чуть не расплакалась от этого простого подарка.
Просидела в кофейне почти два часа. Никуда не торопилась. Никому не была нужна прямо сейчас.
Просто сидела и была собой.
Вечером позвонила мама.
— Катюша, как ты? Паша звонил, сказал, что детей к свекрови увёз.
— Да, мам. Всё хорошо.
— Справляешься? Может, приехать?
— Не надо. Я отдыхаю.
Пауза.
— Отдыхаешь? — мама явно не поняла.
— Сплю, ем, смотрю телевизор. Как в санатории.
— Слава богу. А то я волновалась. Ты последние месяцы какая-то не такая была. Думала — может, с Пашей ругаетесь.
— Нет, мам. Не ругаемся.
Катя не стала объяснять, что на ссоры нужна энергия. А её не хватало даже на то, чтобы раздеться перед сном.
После разговора она снова думала о Паше. Он и маме позвонил. Предупредил, чтобы не волновалась.
Дети вернулись в понедельник вечером.
Катя услышала щелчок замка и вышла в коридор. Первым влетел Кирюша, за ним близнецы — все трое перемазанные и счастливые.
— Мама-мама-мама! — затараторил Кирюша, повиснув на ней. — Мы у бабушки были, она нам оладушки пекла, а ещё мы кота гладили, и Маша его за хвост дёрнула, а он даже не поцарапал!
— Я не дёргала, — вставила Маша.
— Дёргала, — уточнила Даша.
Катя обнимала их и чувствовала, как сжимается сердце. Тёплые, родные, громкие.
Паша стоял в дверях с сумкой. Выглядел измотанным — круги под глазами, волосы торчат. Судя по всему, выходные дались ему нелегко.
— Папа там вообще не спал, — доложил Кирюша. — Дашка ночью плакала, потом Машка, а потом я проснулся, потому что громко.
— Понятно, — сказала Катя.
Паша прошёл в квартиру, разулся и только тогда посмотрел ей в глаза.
— Отдохнула?
— Да.
Он кивнул и пошёл на кухню.
Катя хотела что-то сказать. Спасибо, наверное. Или — почему раньше не догадался. Или что злится. Или что благодарна до слёз.
Но ничего не сказала. Пошла раздевать детей, которые уже начали выяснять, кто первый в ванную.
Вечером, когда дети улеглись, она зашла на кухню. Паша сидел за столом и доедал ту самую пиццу.
— Сама заказала?
— Ага.
— Молодец.
Он жевал. Она стояла у двери. Обычный вечер.
— Мама курицу передала, — сказал Паша. — В сумке, в контейнере. Завтра разогреешь.
— Хорошо.
Пауза.
— Как они себя вели? — спросила Катя.
— Нормально. Для них.
Он отложил пиццу.
— Я понял, почему ты такая уставшая. Два дня — и я готов был на стену лезть. А ты так каждый день.
Катя молчала.
— Мама сказала, что ты молодец. И что я должен больше помогать.
— Нина Васильевна сказала?
— Ну да.
Катя села напротив. Свекровь, которая всегда считала, что сидеть дома с детьми — не работа, сказала такое? Видимо, два дня с внуками убедительнее любых слов.
— Буду по выходным забирать их хотя бы на полдня, — сказал Паша. — Или на целый день. Чтобы ты могла отдохнуть.
— Каждые выходные?
— Постараюсь.
Он снова взялся за пиццу. Катя смотрела на него и не знала, что чувствовать.
Три года. Три года она намекала, жаловалась, молчала, терпела. И он замечал. Но понадобилось два дня одному с детьми, чтобы наконец дошло.
— Паш.
— М?
— Ты мог бы просто спросить. Как помочь.
Он поднял голову.
— Я спрашивал. Ты говорила, что всё нормально.
Катя открыла рот — и закрыла. Он был прав. Она говорила «нормально». Каждый раз.
— Я хотел, чтобы ты вспомнила, как тебя зовут, — сказал Паша. — Ты последнее время как робот. Всё на автомате, а сама будто не здесь.
Катя молчала.
— Мама сказала — так бывает, когда женщина выгорает. Она сама через это прошла, когда я маленький был.
— Нина Васильевна?
— Ну да. Говорит, отец тогда тоже не понимал, а она чуть с ума не сошла. Выкарабкалась потом, но до сих пор помнит.
Катя представила молодую Нину Васильевну с маленьким Пашей. Одну, без помощи, без выходных.
— Короче, я не хочу, чтобы ты сходила с ума, — сказал Паша и встал. — Пойду посуду помою.
Он ушёл к раковине. Катя осталась сидеть.
За стеной завозился кто-то из близнецов. Сейчас придётся вставать. Или не придётся — может, сами заснут.
Паша гремел тарелками.
— Паш, — позвала Катя.
— Что?
— Спасибо.
Он не ответил. Только кивнул, не оборачиваясь.
Катя пошла проверить детей.