Нож замер над разделочной доской.
— Наверное, тебе лучше уйти. Я буду обузой.
Геннадий не повернулся. Взял следующую морковку, начал чистить. Руки не дрогнули — он этому научился давно, ещё когда первую жену хоронил.
— Гена, ты слышал?
— Слышал. Суп будет через час.
— Гена.
— Нина.
Она стояла в дверях кухни и ждала. Слёз, криков, обещаний. Или честного «да, пожалуй, ты права». Шесть лет вместе, оба не первый раз женаты, оба знают, как это бывает. Когда всё хорошо — хорошо, а когда плохо — ну, извини, дорогая, жизнь одна.
— Я серьёзно, — сказала Нина. Голос у неё был ровный, будто репетировала. — Это надолго. Операция, потом химиотерапия, полгода минимум. Ты не обязан.
Геннадий отложил нож. Вытер руки о полотенце — то самое, с петухами, которое она привезла из Суздаля в их первую совместную поездку.
Повернулся.
— Курицу или говядину в суп?
— Гена.
— Курицу, — решил он сам. — Говядина жёсткая была в прошлый раз.
Нина узнала две недели назад. Пошла на обычный осмотр — сорок шесть лет, пора следить за собой. Врач отправила на дополнительные анализы, потом ещё анализы, потом УЗИ, потом биопсия. И вот — результат. Онкология, вторая стадия, нужна операция и химиотерапия.
Врач говорила что-то про хорошие прогнозы, про современные методы, про статистику выживаемости. Нина кивала и думала про Геннадия.
Первый муж ушёл, когда ей было тридцать пять. Просто собрал вещи и сказал: «Я больше не могу». Чего не мог — так и не объяснил. Наверное, всего. Быть рядом, разговаривать, делить постель, терпеть её борщ.
Она тогда неделю ревела, потом год приходила в себя, потом ещё три года жила одна и думала, что так и будет. Работа, пустая квартира, телевизор по вечерам.
Геннадий появился случайно. Сосед по даче, вдовец, двое взрослых детей. Сначала здоровались через забор, потом разговорились. Он принёс ей ведро яблок со своего участка, она ему — банку варенья. Через год поженились. Без фанфар, без белого платья, просто в ЗАГСе, потом в кафе вдвоём. Ей было сорок, ему сорок пять. Взрослые люди, знающие цену спокойствию.
Шесть лет жили хорошо. Не идеально — Геннадий храпел так, что стены дрожали, а Нина иногда по полдня молчала без причины, и он уже знал: лучше не трогать, само пройдёт. Но хорошо. Он работал на заводе мастером, она — учительницей начальных классов. Вели хозяйство, ездили на дачу, раз в год — в санаторий. Обычная жизнь обычных людей.
И вот теперь — это.
— Я на работе сказал, что беру отпуск за свой счёт на три месяца, — сообщил Геннадий за ужином. — Может, больше понадобится, там посмотрим.
Нина отложила ложку. В тарелке плавали кружочки моркови — он всегда резал их именно так, потому что однажды она сказала, что соломкой не любит.
— Ты с ума сошёл? Три месяца без зарплаты?
— У нас накопления есть. Четыреста тысяч на книжке.
— Это на ремонт было. Трубы менять, ты сам говорил.
— Ремонт подождёт. Обои от стен не убегут.
— Гена, я могу сама. Операция, потом процедуры. Буду ездить на такси. Сейчас эти приложения есть.
Геннадий посмотрел на неё. Без жалости, без пафоса. Так смотрят, когда человек говорит глупость, но спорить бесполезно.
— Суп доедай. Стынет.
— Я не голодная.
— Тебе силы нужны. Операция через неделю.
Нина уткнулась взглядом в тарелку. Суп был правильный — с укропом, как она любила. Геннадий всегда помнил такие мелочи. Какой кефир она пьёт, какое мыло предпочитает, что у неё аллергия на клубнику. Шесть лет — и ни разу не забыл.
Она подумала: а я? Что я знаю про него?
Что храпит. Что любит футбол. Что каждое утро пьёт кофе с двумя ложками сахара, хотя врач запретил.
Мало.
В больницу её привезли в понедельник утром. Операция была назначена на вторник. Геннадий сидел в палате до позднего вечера, пока медсестра не выгнала.
— Посетителям пора уходить, — строго сказала она. — Здесь не гостиница.
— Да-да, конечно.
Он встал, подошёл к кровати. Нина лежала под казённым одеялом, маленькая и незнакомо беспомощная.
— Утром приеду. Тебе воды привезти?
— Там всё есть.
— Минералки с газом привезу, ты обычную не любишь.
— Гена, не надо.
— И зефир куплю. Белый, который ты любишь.
— Мне, наверное, нельзя будет.
— Значит, потом съешь. Пусть лежит.
Он ушёл, а Нина лежала и смотрела в потолок. В голове крутилось: про операцию, про то, что будет дальше, про Геннадия.
У него же дети от первого брака. Взрослые, со своими семьями. Вежливые с ней, но чужие — так и не приняли. И дача, и квартира — всё на нём. Она после развода осталась с одной комнатой в коммуналке. Продала, деньги вложили в ремонт, когда поженились.
Сейчас подумала: останусь ни с чем, если что. Впрочем, какая разница. Если не проснусь после наркоза — какая уже разница.
Операция прошла хорошо. Так сказали врачи. Удалили что нужно, ничего лишнего не затронули, восстановление идёт по плану.
Нина очнулась в реанимации. Во рту — пустыня, в животе — чужая тупая боль. Потом перевели в палату.
Геннадий сидел рядом.
— Ты здесь с утра? — прохрипела она.
— С шести.
— А во сколько пускают?
— С восьми.
— Как тебя пустили?
— Договорился.
Потом она узнала, что «договорился» — это принёс медсёстрам коробку конфет «Коркунов» и букет хризантем на пост. Не за что-то конкретное, просто так. Они потом к Нине относились теплее других — то подушку поправят лишний раз, то чаю принесут.
— Зачем тратился? — ворчала она. — Это же их работа.
— На хороших людей не жалко.
Домой выписали через десять дней. Нина еле передвигала ноги, каждый шаг отдавался болью. Геннадий довёз на такси, на пятый этаж поднял почти на руках — лифта в их хрущёвке отродясь не было.
— Тебе бы в спортзал, — отдувался он, привалившись к дверному косяку. — Тяжёлая.
— Это отёки. После капельниц.
— Ага. Отёки. Это тебя в больнице конфетами раскормили.
Он шутил — чтобы она не чувствовала себя инвалидом. Нина понимала. Но легче не становилось.
Дома пахло чистотой и чем-то хвойным — видимо, новый освежитель купил. Полы вымыты, пыль вытерта. Она открыла холодильник: творог, кефир, куриная грудка, овощи. Всё как врач прописал.
— Это ты купил?
— Нет, домовой принёс.
— Сметану зачем? Мне жирное нельзя.
— Это мне. Ты будешь кефир, вон стоит.
— Гена, ты когда за собой ухаживать будешь?
— Потом. Когда ты встанешь.
Первая химиотерапия была через две недели после операции. Нина боялась до тошноты, ещё до того как начали вводить лекарство. Начиталась в интернете: рвота, слабость, выпадение волос, язвы во рту. Полный набор.
— Может, не надо? — спрашивала она Геннадия накануне. — Многие же отказываются.
— Многие потом жалеют.
— А если я не выдержу?
— Выдержишь.
— Откуда ты знаешь?
Он помолчал. За окном темнело, на кухне тикали часы — старые, ещё от его матери.
— Моя мать десять лет назад через это прошла. Три курса, полгода. Сейчас ей семьдесят два, на огороде копается, меня ещё переживёт.
Нина замерла.
— Почему не рассказывал?
— К слову не приходилось.
После первой процедуры накрыло только к вечеру. Сначала ничего, даже поела немного. А потом — волной. Кое-как доползла до ванной, села на холодный кафель, обняла унитаз.
Геннадий вошёл без стука. Убрал волосы с её лица, подал полотенце, потом — стакан воды.
— Таблетку дать? Противорвотную. Врач выписал.
Нина выпила. Сидела, пока отпустило. Геннадий стоял рядом, не уходил.
Потом помог встать, довёл до кровати.
— Ты ляг. Я тазик поставлю рядом.
— Я не хочу, чтобы ты это видел.
— Что — это?
— Меня. Такую.
Он присел на край кровати. Взял её руку — пальцы у него были тёплые, шершавые.
— Нин, я тебя видел с температурой под сорок, когда ты бредила и думала, что я — Филипп Киркоров.
— Не было такого.
— Было. Три года назад, грипп. Ты мне песни заказывала. «Зайка моя» просила спеть.
Нина слабо фыркнула. Хотела сказать что-то, но провалилась в сон — так и не заметила, как.
Проснулась среди ночи. Тазик стоял у кровати. На тумбочке — стакан воды, таблетка, влажные салфетки. Из соседней комнаты доносилось сопение: Геннадий спал на диване, не ушёл в спальню. Чтобы слышать, если позовёт.
Волосы начали выпадать после третьего курса. Сначала понемногу — на расчёске, на подушке. Потом целыми прядями.
Нина стояла перед зеркалом в ванной и плакала беззвучно, зажимая рот ладонью.
Всю жизнь гордилась волосами. Густые, каштановые, до лопаток. Красила, конечно, — в сорок шесть без этого никак, — но всё равно. Были волосы. А теперь — проплешины, жалкие клочья, чужая голова в зеркале.
В дверь постучали.
— Нин, ты там?
— Да.
— Долго ещё?
— Не знаю.
— Я тут шапку принёс. Синюю. Тебе пойдёт.
Она открыла дверь, не вытирая слёз. Геннадий стоял с пакетом, и лицо у него было совершенно обычное. Спокойное. Будто жена с остатками волос и зарёванная — это нормально. Каждый день такое.
— На. Померяй.
Нина вытащила шапку. Синяя, вязаная, с маленьким помпоном. Смешная.
— Дурацкая.
— Зато тёплая. Октябрь на дворе, простудишься.
— Я всё равно никуда не выхожу.
— Завтра выйдешь. Анализы в девять, я отвезу.
Она надела шапку. В зеркало смотреть не стала.
— Идёт?
— Нормально. — Он чуть помедлил. — Пойдём, я сырники сделал.
— Ты же не умеешь.
— Научился. В интернете посмотрел, там ничего сложного.
Сырники были кривые, подгоревшие с одной стороны и сыроватые с другой. Нина съела три штуки и попросила ещё.
Валентина Сергеевна, подруга со школы, пришла через месяц после начала лечения. Принесла апельсины, печенье, журнал с кроссвордами.
— Я бы раньше, но боялась побеспокоить, — говорила она, снимая пальто. — Господи, Нина, ты так похудела.
— Десять кило скинула. Эффективная диета.
— Не шути так.
Сели на кухне. Геннадий поздоровался и ушёл — включил телевизор в комнате, чтобы не мешать.
— Ну, как он? — Валентина понизила голос, кивнув на дверь.
— Нормально.
— Нет, я серьёзно. Как справляется?
— В смысле?
— Ну, мужики обычно... — Валентина замялась. — Не все выдерживают. Помнишь Таню Фролову? Муж ушёл, когда ей операцию на сердце делали. Сказал: не могу видеть страдания близкого человека.
— Страдания видеть не может, а в ресторане с другой — пожалуйста.
— Вот-вот. Я и спрашиваю: твой-то как?
Нина оглянулась на дверь. Из комнаты доносился гул телевизора и негромкое позвякивание — Геннадий разгружал посудомойку.
— Он просто здесь.
— Что?
— Просто здесь. Не ушёл. Не собирается.
Валентина смотрела на неё долго. Потом покачала головой.
— Повезло тебе.
Нина хотела возразить: какое везение, когда рак, — но промолчала.
Может, и правда повезло. Не с болезнью. С человеком.
К зиме стало легче. Химию закончили, начался период восстановления. Нина понемногу набирала вес, выходила гулять. Однажды сама дошла до магазина — впервые за четыре месяца.
Геннадий шёл рядом, придерживая за локоть.
— Я не хрустальная.
— Скользко.
— Вижу.
— Вот и не дёргайся.
В магазине она набрала полную корзину — хотелось готовить самой, кормить его нормальной едой. Столько месяцев он один тянул всё: стирал, убирал, варил эти свои супы.
— Ты когда научился готовить? — спросила она у кассы.
— Когда ты заболела.
— А раньше?
— Раньше ты готовила.
— А до меня? После... — она запнулась, — после жены?
— Пельмени варил. Сосиски. Иногда дети кормили.
Нина представила: шесть лет один, в пустой квартире. Телевизор, полуфабрикаты, дети раз в месяц. Она тогда тоже так жила — после развода. Тоже пусто было.
— Гена.
— М?
— Спасибо.
Он остановился посреди торгового зала, с пакетом молока в руке.
— За что?
— За всё. Что не ушёл. Что терпел.
— Терпел? — Он посмотрел удивлённо. — Чего терпел?
— Меня. Больную. Злую. Лысую.
— Ты не злая.
— Я орала на тебя. Когда плохо было.
— Ну и что. Я храплю. Ты ж не уходишь.
Нина засмеялась — впервые за эти месяцы по-настоящему, в голос.
— Это несравнимо.
— Сравнимо. У каждого своё.
Весной — контрольное обследование. Нина сидела в кабинете и ждала. Руки вспотели, сердце колотилось. Геннадий остался в коридоре, внутрь не пустили.
Врач смотрела в бумаги.
— Ну что же, — сказала она наконец. — Могу поздравить. Ремиссия.
Нина не сразу поняла. Слово будто застряло где-то, не дошло до сознания.
— Это значит...
— Опухоли нет. Метастазов нет. Анализы в норме. Будем наблюдать, раз в три месяца проверяться. Но пока — всё хорошо.
Нина вышла в коридор. Ноги не слушались, стены плыли. Геннадий поднялся навстречу.
— Ну?
— Ремиссия.
Он кивнул. Спокойно, будто знал заранее.
— Пойдём. Обедать пора.
— И всё? — Голос сорвался. — Никаких эмоций?
— Эмоции вечером. Торт куплю.
— Мне сладкое нельзя.
— Тебе кусочек. Остальное мне.
Прошёл год.
Лето, дача, грядки. Нина сидела на крыльце и смотрела, как Геннадий возится с помидорами. Пятьдесят два года, седой, в растянутой футболке и старых трениках. Загорелая шея, сутулая спина.
Не красавец. Не герой из фильма. Не тот, про кого пишут романы.
Просто человек, который остался.
— Гена.
— А?
— Иди чай пить.
Он разогнулся, вытер руки о штаны.
— С чем чай?
— С сушками.
— А варенье?
— В прошлом году кончилось. Новое ещё не сварила.
— Непорядок.
Он зашагал к крыльцу — тяжело, по-стариковски. Сел рядом, взял кружку.
— Помидоры в этом году хорошие. Крупные.
— Угу.
— Может, соседям продадим излишки.
— Может.
Сидели, молчали. Чай остывал. За забором соседские дети гоняли мяч, кричали что-то.
— Гена.
— Чего?
— Жалеешь?
— О чём?
— Что остался. Этот год. Можно было уйти, жить спокойно.
Геннадий отхлебнул из кружки. Поморщился — остыло.
— Я с первой женой двадцать лет прожил, — сказал он. — Она умерла быстро. Инсульт. Месяц в больнице — и всё. Я ничего не успел.
— Чего не успел?
— Ничего. Сказать. Сделать. Она лежала там, а я на работу ходил, как дурак. Думал — успеется. А потом её не стало.
Нина молчала. Ветер шевелил листья яблони. Пахло нагретой землёй и укропом с грядки.
— Когда ты заболела, — продолжил он, — я решил: так больше не будет. Если уходить — то вместе. Не одной.
— Романтик.
— Реалист.
Он допил чай и поднялся.
— Пойду доделаю. Ужин в семь, не забудь.
— Помню.
Он ушёл к грядкам. Нина смотрела ему вслед.
Обычный мужик в растянутой футболке. Не говорит красивых слов, не дарит букеты, не признаётся в любви.
Просто варит суп, когда ей плохо. Покупает синюю шапку, когда выпадают волосы. Сидит рядом в больнице, когда страшно. Остаётся, когда можно уйти.
Нина встала и пошла на кухню. Надо готовить ужин. Жизнь продолжалась — обычная, тихая, настоящая.
Синяя шапка до сих пор лежала в шкафу. На всякий случай.