Двадцать три ночи подряд я просыпалась от одного и того же звука. Бум. Бум. Бум. Ровно в два часа. Как по таймеру.
Сначала думала — ну, бывает, ремонт там у них ночной или что. Потом начала психовать. Беруши купила — не помогло. Подушкой голову накрывала — слышно всё равно. Один раз в ответ застучала — затихло на минут пять, потом опять.
За стеной живёт Марина с сыном. Максиму шестнадцать, тихий пацан, в школу ходит, здоровается всегда. Мать одна его растит, мужика у неё нет. Обычные соседи, в общем.
Но этот стук меня добивал конкретно.
На четвёртую неделю я сорвалась. Утром иду к ним, звоню. Марина открывает — заспанная, в халате.
— Извините, что беспокою, — говорю. — У вас там всё нормально? Просто каждую ночь стук слышу.
Она аж напряглась вся.
— Стук? Какой стук?
— Ну из комнаты, которая к моей спальне. В два часа ночи. Как будто в стену бьют.
— А, это… — замялась она. — Это Макс. Он спортом занимается. Отжимается. Простите, я ему скажу.
Отжимается в два ночи? Серьёзно?
— Марина, ну может днём пусть тренируется? Я не высыпаюсь вообще, работать не могу.
— Понимаете, у него график. Днём школа, вечером секция. Только ночью время есть.
— В ДВА ЧАСА?
— Я поговорю с ним. Обещаю.
Дверь закрыла. А я стою, и чувствую — врёт она. Какая тренировка, что за бред.
Ночью стук начался в 01:58. Я на часы посмотрела специально. Бум. Бум. Бум. Ритмичный такой.
Вскочила, к стене приложилась ухом. Точно из Максимовой комнаты. И ещё что-то слышу. Скрежет металла. И голос.
Мужской голос.
А у Марины же мужика нет.
Утром опять пошла к ней. Она дверь открыла — вид вообще паршивый, синяки под глазами, руки трясутся.
— Марин, опять стучало всю ночь. Вы разговаривали там с сыном?
— Говорила, что перестать надо.
— А ещё кто-то был? Я мужской голос слышала.
Она побледнела.
— Какой голос?
— Мужской. Низкий. Он что-то кричал.
— Вам показалось. Извините, мне некогда.
Хлоп — и дверь захлопнулась.
Я стою в коридоре и понимаю — здесь что-то творится. Надо разбираться.
Вечером караулила у подъезда. Часов в восемь выходит Максим. Рюкзак, наушники.
— Привет, — говорю.
Он аж подпрыгнул. Наушник вытащил.
— Здрасьте.
— Как дела, учёба?
— Нормально.
Присмотрелась к нему. Худой. Бледный. На руках синяки здоровенные.
— Максим, а что у тебя с руками?
Он резко рукава натянул.
— Упал на физре.
— На обеих руках одинаковые? И на запястьях тоже?
— Мне идти надо. Опаздываю.
Почти бегом ушёл.
В ту ночь я спать не легла. Сижу, жду. В 01:47 начинается. Бум. Бум. Скрежет.
Телефон взяла, к стене прижала. Записываю.
И тут слышу чётко:
“БЫСТРЕЕ! Я сказал — быстрее! Работай!”
Голос мужской. Жёсткий.
А потом тоненько:
“Пожалуйста… можно отдохнуть?”
Максим. Это Максим.
“НЕТ! Ещё сто раз! ДАВАЙ!”
“Я не могу…”
Шлепок. Удар. Плач.
У меня руки задрожали. Набираю 112.
— Алло, полиция? Мне кажется, у соседей ребёнка избивают.
Приехали быстро. Минут двадцать. Двое — мужик и женщина.
— Вы вызывали?
Включаю им запись. Слушают. Переглядываются.
— Пойдёмте.
Идём к Марине. Стучат. Долго никто не открывает. Потом на цепочке:
— Чего надо?
— Откройте, пожалуйста. Жалоба поступила.
— Мы спим. Какая жалоба?
— Марина Викторовна, откройте добровольно. Или мы имеем право вскрыть.
Открыла. Лицо серое, губы дрожат.
— Где сын?
— Спит у себя.
— Проводите.
Я за ними. Максим на кровати лежит. Лицом к стене.
— Молодой человек, встаньте.
Поднялся. Повернулся.
Я охнула.
Лицо в синяках. Губа рассечена. Под глазом фингал. Руки все в ссадинах.
— Что случилось?
— Упал, — тихо.
— Максим, кто тебя бьёт?
— Никто. Сам упал.
Полицейский обвёл комнату взглядом. И показал в угол.
Там стояла железная балка. Здоровенная. Для подтягиваний. Рядом гантели — на каждой по тридцать кило написано.
— Это что?
— Тренажёры, — Марина.
— В два часа ночи он с этим занимается?
Тишина.
Женщина-полицейская присела перед Максимом.
— Слушай, — тихо говорит. — Тебе шестнадцать. Ты почти взрослый. Скажи правду — кто тебя заставляет?
Максим молчит. Смотрит в пол.
— Максим, посмотри на меня. Мы можем помочь. Но только если ты скажешь.
Он поднял глаза. И по щекам слёзы.
— Мама, — шёпотом.
Марина вскочила:
— Я для тебя стараюсь! Чтобы сильным был! Чтобы не били!
— КТО тебя бил? — полицейский.
— В школе били! — орёт Марина. — Два года его избивали! Дрищом называли! Я терпела, терпела, потом решила — хватит! Будешь качаться, будешь сильным!
— И заставляла ночью тренироваться?
— А когда ещё?! Днём школа! Вечером уроки! Только ночью время!
— И била, если отказывался?
Молчит.
Максим вдруг заговорил. Тихо, монотонно:
— Три месяца. Каждую ночь будит в два часа. Сначала просто заставляла отжиматься. Потом гантели купила. Потом эту балку. Я должен сто раз отжаться с балкой на спине. Сто раз. Если не могу — бьёт ремнём. По спине. По рукам. Один раз в лицо дала, когда я упал и не мог встать.
— Почему молчал?
— Она же мама. Она для меня старается. Это я слабый.
Женщина-полицейская обняла его.
— Нет, солнце. Ты не слабый. Это не нормально. То, что она делает — это не забота.
Марину увезли. Максима в больницу. Я давала показания, отдала запись.
Через три дня мне позвонили из опеки.
— Здравствуйте. Вы Елена Сергеевна? Спасибо вам. Мы обследовали Максима. У него надрывы мышц, трещины в обоих запястьях, множественные гематомы. Ещё неделя таких тренировок — и был бы перелом позвоночника от этой балки. Вы спасли ребёнка.
Максим уехал к бабушке в Тверь. Марине дали условный срок, лишили прав. Квартиру продали.
Перед отъездом Макс зашёл попрощаться. Худой, бледный, но без синяков уже.
— Спасибо, — говорит. — Если бы не вы…
— Макс, почему ты молчал так долго?
Он пожал плечами.
— Думал, она права. Что я и правда слабак. Что надо просто потерпеть.
— Это не терпение было. Это пытка.
— Теперь понимаю.
Ушёл. Больше не видела его.
Въехала молодая пара. Тихие.
Стука нет.
Но каждый раз, когда просыпаюсь ночью, я всё равно прислушиваюсь. Вдруг опять услышу.
Вдруг кому-то снова нужна помощь, а я промолчу.
.