Людмила Сергеевна всегда считала, что возраст — это состояние души. Ей было шестьдесят восемь, но в душе, как она уверяла себя, были все те же восемнадцать.
Правда, зеркало и окружающий мир с этим всё чаще упрямо не соглашались. Сына женили год назад.
Он с невесткой, Аней, жил в отдельной квартире, и этот факт Людмила Сергеевна переносила как личное оскорбление, будто их вырвали с корнем из её жизни.
Именно с этим чувством пустоты она и боролась, стоя перед большим зеркалом в своей спальне.
В руках у неё была коробочка со стойкой помадой алого оттенка, купленной накануне вопреки советам девочки-консультанта.
«Вам бы более нежный, розовый тон», — сказала та. Людмила Сергеевна купила алый.
Ещё она надела узкие джинсы, которые Аня как-то обмолвилась, что «такие носят в другом возрасте», и кожаную куртку сына, оставленную когда-то в её квартире.
В куртке было тесно в плечах, но она застегнула её на одну пуговицу, создав иллюзию стройности.
— Ну что, дура дурой? — спросила она своё отражение, подводя губы твёрдой рукой.
Контур вышел чуть неровным, но цвет был яростный и привлекал к себе внимание, и ей это нравилось.
На улице стояла золотая осень. Листья под ногами шелестели. Людмила Сергеевна шла быстро, по-девичьи, как ей казалось.
Помада горела на её лице маяком. Она ловила взгляды прохожих и интерпретировала их исключительно в свою пользу: «Смотрят, потому что яркая, интересная». Пустота внутри понемногу заполнялась этим самообманом.
У маленького скверика, где летом продавали мороженое, а сейчас просто стояли лавочки, её путь пересекся с двумя девушками.
Им было лет двадцать, не больше. Они пили кофе из бумажных стаканчиков, беззаботно смеясь чему-то своему.
Одна, в огромном свитере и с рыжими волосами, собранными в небрежный пучок, взглянула на Людмилу Сергеевну.
Взгляд был скользящий, случайный. Но подруга, хрупкая блондинка в косухе, что-то шепнула ей на ухо. Рыжая фыркнула, а потом громко, нарочито, сказала:
— Ну надо же, Барби сорок лет спустя.
Они обе рассмеялись. Смех их был звонкий, молодой, беззлобный и оттого ещё более обидный.
Фраза вонзилась в Людмилу Сергеевну, как лезвие. Вся ее самоуверенность в виде алой помады и узких джинсов рухнула в одно мгновение.
Она не просто услышала насмешку, а увидела себя их глазами: немолодую женщину, нелепо переодетую в молодежную одежды, с кричащим пятном помады на морщинистых губах.
Не думая, не оценивая последствий, на одной лишь животной волне стыда и ярости, Людмила Сергеевна рванулась вперед.
Её тело среагировало раньше мозга. Правой рукой, с цепкими, сильными пальцами (всё-таки годы работы бухгалтером не прошли даром), она вцепилась в рыжий, небрежный пучок той, что сказала злосчастную фразу.
— Ай! Ты что, сумасшедшая?! — взвизгнула девушка, роняя стаканчик. Кофе разлился по тротуару коричневой лужей.
— Отпусти! — закричала её подруга, но все-таки не решилась подойти ближе.
Людмила Сергеевна не отпускала. Она тяжело дышала. Ей хотелось, чтобы эта девчонка почувствовала ту же жгучую боль, то же унижение, что и она.
— Молчать! — просипела женщина. — Я тебя научу, как со старшими разговаривать!
Рыжая, которую звали Алисой, от неожиданности и боли сначала обмякла, но потом инстинкт самосохранения взял верх.
Девушка была моложе, проворнее. Резко дёрнув головой, она попыталась вырваться, но Людмила Сергеевна держала ее мёртвой хваткой.
Началась безобразная, молчаливая борьба посреди осеннего сквера. Сбежались зеваки, кто-то уже достал телефон, чтобы снимать.
— Да что происходит-то! Бабушка, отпустите девочку! — крикнул мужчина средних лет.
Слово «бабушка» добило женщину окончательно. Людмила Сергеевна разжала пальцы. Алиса, рыдая от боли и унижения, отпрыгнула, прижимая ладони к голове.
— Ты психопатка! Ты вырвала у меня клок волос! Я вызову полицию!
— Вызови! — хрипло сказала Людмила Сергеевна.
Её голос задрожал. Помада размазалась, оставив багровый след на подбородке. Куртка расстегнулась, открывая нелепый свитер под ней.
— Вызови, и я расскажу, как невоспитанные дети оскорбляют взрослых людей на улице!
Но запал Людмилы Сергеевны уже закончился. Всё её существо охватила ледяная, всепроникающая дрожь стыда.
Она видела камеры телефонов, осуждающие, недоумевающие взгляды, видела испуганное, искажённое злобой лицо Алисы и её подруги, которая уже набирала номер полиции.
В ушах стоял оглушительный звон. Людмила Сергеевна развернулась и пошла. Уже не быстро, по-девичьи, а тяжело, шаркая ногами по сухим листьям.
Спина была согнута. Кто-то из толпы крикнул ей вдогонку что-то обидное, но она уже не разбирала слов.
Домой Людмила Сергеевна добралась на автопилоте. В прихожей, глядя в маленькое зеркало на тумбе, Людмила Сергеевна увидела совсем другую женщину.
Не ту, что утром строила планы о вечной молодости. Перед ней стояла старуха с растрёпанными волосами, размазанной, поползшей помадой и безумными глазами.
На куртке сына, на рукаве, болтались несколько рыжих волос. Она с отвращением стряхнула их на пол. Вечером позвонила Аня. Голос у невестки был осторожный, натянутый.
— Людмила Сергеевна, это Аня. У вас всё в порядке?
— А с чего бы мне быть не в порядке? — попыталась фыркнуть женщина, но голос дал трещину.
— Мне… подруга прислала видео с площади. Это… правда вы?
В трубке повисло молчание. Отрицать после видео было бессмысленно.
— Они сами напросились, — глухо сказала Людмила Сергеевна. — Нечего насмехаться.
— Боже мой… — в голосе Ани прозвучала жалость. И это было хуже всего. — Алёша в командировке. Я… я приеду.
— Не надо! — почти закричала Людмила Сергеевна. — Не надо меня жалеть! Я справлюсь!
Но Аня уже положила трубку. Через час она сидела на кухне Людмилы Сергеевны, смотрела на чашку с недопитым чаем и говорила тихо, без упрёков.
— Та девушка, Алиса, в полицию не стала писать. Её отговорили. Но видео… оно уже гуляет в чатах района.
— Пусть гуляет, — с вызовом буркнула Людмила Сергеевна, но внутри всё сжалось в комок.
Она была в пижаме, без намёка на макияж, и чувствовала себя древней, беспомощной развалиной.
— Почему, Людмила Сергеевна? — спросила Аня вдруг, глядя на неё прямо. — Ну подумаешь, какая-то дурацкая фраза. Можно было и промолчать, пройти мимо.
— Промолчать? — Людмила Сергеевна подняла на невестку воспалённые глаза. — Молодость уходит, Аня. Она утекает сквозь пальцы, как песок, и ничего нельзя сделать! А они… они этим песком кидаются!
Она не плакала, но голос её срывался, выдавая накопленную боль, всю ярость от собственного бессилия перед временем. Аня слушала ее, не перебивая. Потом встала и подошла к окну.
— Вы знаете, я вчера краску для волос купила, — сказала она неожиданно. — Оттенок «горький шоколад». А продавщица, лет под пятьдесят, с шикарной седой прядью у виска, так мне сказала: «Зачем вы тёмное берёте? Берите яркий, медно-рыжий. В ваши-то тридцать! Пока можете — носите яркое». Вот.
Людмила Сергеевна молчала.
— Вы не боритесь с возрастом, — тихо продолжила Аня. — Вы с ним воюете. А на войне, как на той площади, все всегда некрасивы. И все проигрывают. Война не делает моложе. Она делает… вот такой.
Невестка обернулась, и её взгляд был не осуждающим, а очень усталым.
— Алёша вас любит. И я… я не враг. Не нужно доказывать, что вы ещё «ого-го», хватаясь за волосы девчонкам. Это страшно и очень грустно.
После её ухода в квартире воцарилась гробовая тишина. Людмила Сергеевна сидела за столом, глядя в темноту за окном.
Утром она подошла к зеркалу. Умытое, без помады лицо с сетью морщинок у глаз выглядело усталым, но... чистым.
Она не увидела в нём сегодня старухи. Увидела просто женщину, не восемнадцатилетнюю, не пытающуюся ей быть, а ту самую, что есть, которой недавно исполнилось шестьдесят восемь.
На тумбе лежала та самая алая помада. Она взяла её в руки, подержала, а потом открыла ящик и убрала на самую дальнюю полку.
Через несколько дней, выходя за хлебом, Людмила Сергеевна увидела у подъезда ту самую рыжую Алису.
Девушка заметила её и насторожилась, готовясь к обороне. Людмила Сергеевна остановилась. Они молча посмотрели друг на друга несколько секунд.
— Волосы… отрастут? — хрипло спросила Людмила Сергеевна.
Алиса, удивлённая, кивнула.
— Да… вроде.
— Извините, — выдавила Людмила Сергеевна.
Это слово далось ей тяжелее, чем та сама драка. Алиса промолчала, потом пожала плечами и быстро пошла прочь.
Людмила Сергеевна пошла своей дорогой. Женщина не старалась идти быстрее или прямее, она просто шла.