Морозов Михаил Михайлович (Великокняжеская, 1920 - Пролетарск, 2020) весной 2019 г. надиктовал воспоминания о своей службе в пограничных войсках НКВД и работе представителем МГБ в Германии.
Я родился в станице Великокняжеской Донской области 13 ноября 1920 г., т. е. незадолго до окончания Гражданской войны. Мой отец – из казаков, мать – из иногородних, приписанных к крестьянам Воронежской губернии, но давно, с 1890-х гг., живших на Дону. Родители поженились в августе 1917 г. У меня было два младших брата, Николай, 1923 г. р., и Александр, 1925 г. р. Впрочем, кроме того, у нас жил Павел Попов, примерно 1907 года рождения. Он писался Поповым по девичьей фамилии матери, но его настоящая фамилия была Корольков. До революции Корольковы были крупными коннозаводчиками из казаков. Наша мать, Прасковья Матвеевна, была его нянькой со своих восьми и до 16 лет. В 1920-е гг. он остался сиротой и жил с нами до своего призыва в Красную армию, участвовал в Великой Отечественной войне, потом стал ученым-физиком и жил в Москве.
В 1929 г. наша семья переехала из станицы в бывшую экономию Пишванова, где с 1923 г. располагалась немецкая сельскохозяйственная концессия Маныч-Крупп. В 1928 г. управление ею претерпело существенные изменения. Она стала совместным предприятием и имела две дирекции – советскую и немецкую во главе с директором по фамилии Шталь. Он уже тогда был членом НСДАП и носил партийный значок со свастикой на лацкане пиджака. Жил он в отдельном достаточно большом доме на берегу пруда с садом, где росли невиданные по тем временам сортовые фруктовые деревья – яблоки, груши, абрикосы. Для сравнения: на всю станицу было всего несколько жердел (дикого абрикоса) и тютин (тутовых деревьев). И все из-за чрезвычайно засушливого климата. Советскую администрацию возглавлял Буров. В 1933 г. на основе концессии было создано племенное хозяйство (племхоз).
В концессии мой отец работал водителем главного агронома Ауфермана. В период уборочной он возил на грузовике зерно в Пролетарскую, на элеватор. В 1931 г. я впервые сел за руль. Отец брал меня с собой в ночные рейсы. Пока я рулил на огни станицы, которая находилась в десяти километрах, он дремал. Тогда не было ни шоссейных дорог, ни оросительных каналов, а степь была абсолютно ровная.
Оба немца с семьями уехали в Германию в 1933 г. Кроме них был еще один руководитель из иностранцев, итальянец Мандич, инженер-строитель. Он запомнился тем, что курил трубку и ездил на велосипеде. Он уехал на родину перед самой войной.
В июне 1938 г. я окончил среднюю школу №7. Это была ведомственная школа, принадлежавшая Сталинградской железной дороге. Я подал заявление в военно-топографическое училище, но был забракован медицинской комиссией, потому что как раз в то время болел гриппом, и у врача возникли сомнения в отношении моего сердца. Я вернулся к родителям, которые жили в Детгородке, т. е. при детском доме в х. Привольном, и всю осень и зиму провел в манычских камышах с ружьем в руках, охотясь на пролетающих гусей, зайцев. Охотников было мало, а зверья много. Природа была живая. Однажды с товарищем уже в сумерках мы наткнулись на плотную стаю гусей, которая взлетала к западу от нас. Она хорошо была видна в свете заката. Одним выстрелом я подбил двух гусей, совсем как в известной присказке.
Летом 1939 г., когда до призыва в армию оставалось время, я уехал в Ростов-на-Дону к своей тетке – погостить и «пообтереться». В собачьем питомнике я купил выбракованного из-за «полегших» ушей щенка восточно-европейской овчарки (впрочем, вскоре уши приобрели правильное положение). Щенка звали Зандой. В течение трех месяцев я водил ее на дрессировку, и получилось замечательное сочетание воспитания и врожденных качеств. Это была от природы очень умная собака. Она подходила и для охоты, и для охраны, была очень преданной, понимала человеческую речь, хорошо ориентировалась в ситуации. Она прожила в нашей семье до 1953 г.
Я был призван в армию в октябре 1939 г. в составе большой группы земляков, человек 30-ти. Среди новобранцев были парни как из ранее приписанных к казачеству семей, так и из неказачьих. Со сборного пункта в Батайске в теплушках мы отправились в Тифлис, в 8-й отдельный краснознаменный мотострелковый полк НКВД. Он был предназначен для выполнения задач второго эшелона обороны границы и состоял из трех стрелковых батальонов, автороты с расширенным штатом, бронетанковой роты из десяти-двенадцати легких танков БТ-2 сменного хода (которые могли ездить без гусениц) и артиллерийской автобатареи. Я был зачислен стрелком 2-й роты 2-го батальона.
Часть располагалась в капитальном, дореволюционной постройки здании в районе Навтлуги на восточной окраине Тифлиса. Командиром полка был полковник Каманин, брат знаменитого полярного летчика.
Через пару месяцев нас впервые отпустили в увольнительную в город. Обычно мы гуляли по проспекту Руставели, обсаженному голубыми елями.
Во второй половине ноября 1940 г. я получил десятидневный отпуск домой, которым был награжден за успешные зачетные стрельбы по «шагающей» мишени. Командир батальона Георгиевский, из бывших царских офицеров, увидев, что я трижды без промаха на расстоянии 300 метров поразил движущуюся фигуру, предложил повторить результат. И я еще раз тремя выстрелами из винтовки положил три цели.
Через две недели после начала войны я был переведен в штаб полка на должность писаря. Начальником штаба был подполковник Александр Георгиевич Мачавариани. Осенью 1941 г. я занял должность помощника начальника штаба по мобилизационной работе: наш полк должен был в особых условий войны стать основой для разворачивания в дивизию НКВД, что и было сделано к концу 1941 г.
Помню ощущение, началась война, а паники не было никакой. В нашем штабе началась работа по призыву офицерского состава и планированию районов мобилизации рядовых для новой дивизии. Из призванных нами и присланных из Москвы офицеров была создана группа, которая продолжила формирование части. Затем дивизия ушла из нашего военного городка и обосновалась отдельно.
В начале 1942 г. я был переведен в секретную часть. Тогда же я получил офицерское звание техник-интендант 2-го ранга – с двумя кубиками на петлицах. В конце 1942 г. я стал помощником начальника штаба по спецсвязи шифрам и кодам. В апреле 1943 г. я расшифровал полученную из Москвы телеграмму с требованием командировать в разведшколу двух офицеров с первой группой допуска к секретной информации. Я подал рапорт о направлении меня. Мачавариани немного удивился и сказал: «Морозов, да вы тут три войны пересидите». Я ему рассказал о младшем брате, который уже год находится на передовой. Он меня понял, и вскоре я и лейтенант Борис Романенко прибыли в Москву в распоряжение комиссара Серова, а затем очутились в спецшколе в Подмосковье, в районе Боровска. На даче с закрытым периметром были только что созданные курсы для работы на освобожденных территориях. В течение четырех месяцев нам читали лекции, в т. ч. по психологии, что очень запомнилось и пригодилось в дальнейшем. Были занятия по рукопашному бою, что тоже неоднократно выручало. В сентябре 1943 г. был направлен на Западный фронт в 132-й пограничный полк на должность помощника начальника разведотдела батальона.
Зимний фронт установился в районе Орши. Полк стоял на участке прифронтовой зоны на западе Смоленской области. Эта территория, находившаяся под оккупацией почти два года, была недавно освобождена. Нужно было выявить полицаев, других предателей и пособников, а также оставленных для подрывной работы диверсантов. Зона ответственности нашего погранполка простиралась от линии фронта на глубину 20-30 километров и по ширине составляла до 50 км. Участки прифронтового тыла были поделены между заставами. В штаб данные о передвижении неизвестных и подозрительных людей поступали от агентуры в деревнях. Туда выдвигалась группа бойцов во главе с офицерами полка и разведотдела и прочесывала лес. Проще всего было бы уничтожить обнаруженных людей, но распоряжение начальства ориентировало на задержание и дальнейшую разработку арестованных, их сортировку и использование полученной от них информации для очищения тыла в ожидании нового весеннего наступления на Белоруссию.
Штаб одного из батальона полка и наш разведотдел расположились в деревне Тишковка. Неподалеку протекала речка Смородинка. Между деревней и рекой находился уже покрытый снегом луг, где летом обильно произрастала конопля. Там регулярно паслись зайцы. При наличии такого полигона мы не голодали. Я каждый день добывал по одному зайцу. Как уже опытный охотник, знал, что, услышав свист, зверь застывает, чтобы определить, откуда ему грозит опасность в виде хищной птицы. В это время он становится удобной мишенью. У живших в деревне крестьянок были запасы картошки, и в обмен на зайчатину наша хозяйка, 50-летняя Давыдовна, пекла для нас драники.
Примерно в это время я начал курить. Мой ординарец решил по примеру других предприимчивых солдат обыскать пленных, колонна с которыми проходила неподалеку. У одного из немцев он нашел и изъял трубку и складную стальную вилку-ложку. Я его отругал за такое бессердечие: отобрать у человека может быть последнюю радость, любимую трубку. Ординарец побежал отдавать «конфискат», но так и не нашел хозяина. Остались у меня и трубка, и складная ложка, которая сохранилась до сих пор. Трубку я тщательно облил спиртом, набил табаком, попробовал и понравилось. Так что курю трубку по сей день.
Задачи пограничных войск в прифронтовой полосе
Фронт на этом участке находился без движения в течение нескольких месяцев. Весной мне взамен выбывшего офицера пришлось ходить в тыл к немцам, чтобы забрать у «почтового ящика» информацию, собранную партизанами и подпольщиками. Этим «ящиком» был кузнец, живший недалеко от линии фронта, которая проходила по одной из рек. Так что надо было лезть в еще холодную воду. Но все обошлось благополучно. В 1945 г. я был награжден за это орденом Красной Звезды.
Примерно в конце весны 1944 г., уже в составе 3-го Белорусского фронта, мы начали двигаться вслед за передовыми частями, оказываясь на освобожденной территории буквально спустя час после отступления противника. Чем занимались там погранполк и разведотдел в частности? Например, примерно в июле 1944 г. мы находились северо-западнее Минска, ближе к Литве, в районе Красное – Молодечно – Вилейка. Хорошо помню карту местности. В ходу были немецкие карты из захваченных штабов противника. Большинство офицеров и солдат владели основами немецкого языка со школы, так что трудностей в использовании не было.
Итак, поступила информация, что в одном из крупных сел находится штаб подразделения РОА. Рано утром мы (два офицера, в том числе и я, сержант и три солдата) были уже на месте. Буквально два часа назад здесь еще проходила линия фронта. Она ушла на запад быстро, поэтому село было буквально набито людьми, как местными жителями, так и неизвестными пришлыми.
Первой и главной задачей было собрать все брошенные в штабе документы. Особенно важны были не операционно-тактические, а интендантские, поскольку там была полная информация о личном составе части, которая помогла бы устанавливать имена власовцев – и командиров, и рядовых. Помню, что кто-то уже сорвал трехцветный власовский флаг, он валялся в пыли. Мы помнили, что это цвета царского времени. Принятие такого флага Власовым объяснялось сознанием людей сороковых годов. Но возвращение триколора в 1990-е гг. было воспринято, мягко говоря, неоднозначно. Казалось, что нужно какое-то очищение от власовской грязи.
Следующей задачей на освобожденных территориях было создание фильтрационных лагерей для проверки лиц, оказавшихся в прифронтовой зоне. Стояла задача сделать тыл армии безопасным. Лагеря создавались другой структурой, а наша функция состояла в выявлении и доставке туда лиц без документов или с сомнительными документами для установления их личности. Такие фильтрационные лагеря рассматривались как временная структура, буквально на одну-две недели. За это время все мероприятия по проверке должны были быть закончены. Люди или отпускались, или передавались дальше уже для более серьезной проверки. Основную работу осуществляли сотрудники СМЕРШа, которых находилось по два человека в каждом пограничном полку. Но при необходимости к этой работе подключались и разведотделы, чтобы быстрее разгрузить лагерь. Приходилось допрашивать содержавшихся там лиц. Важно было понять, лгут они или говорят правду, ведь от этого зависели жизни наших людей. В этом помогали предметы, изучаемые в школе: физиогномика, кинетика тела.
Спустя годы, уже во время работы на гражданской службе, меня поражала высокая четкость и организованность тех структур, в которых я находился. Благодаря этому во время операций отсутствовало чувство страха. Бывало, свистели пули, попадал под обстрелы, но основное внимание занимала поставленная задача. Это же помогало принимать верные решения и в итоге выживать. Впрочем, особого геройства проявлять не приходилось.
В августе 1944 г. мы получили задание по выявлению группы лиц по определенным приметам. В лесные обходы солдаты любили ходить со мной, потому что я никогда не блуждал, всегда знал, где находится юг. Долго ходили по белорусским селам, говорили с людьми, расспрашивали. Потом поступил отбой. Когда вышла знаменитая книга Богомолова «Момент истины», я понял, в какой операции принимал участие.
Осенью перешли границу Восточной Пруссии у пограничного города Эйнкунен, потом были переведены в Гумбинен. Содержание работы оставалось прежним. На зиму вернулись на территорию Литвы и продолжили вылавливать, дезертиров, власовцев, проверять подозрительных лиц.
Примерно в это время я получил десять дней домашнего ареста за нарушение, допущенное моим подчиненным. Когда я и белорус Николай Борщевский, мой переводчик, опрашивали хуторянина-литовца о том, что ему известно о скрывающихся в лесах «братьях», Николай, возмутившись его наглым поведением, ударил его хлыстом. Но арест был наложен на меня как его начальника. Арест был только формально «домашний», я мог ходить куда угодно, но 50% из денежного содержания за эти десять дней были удержаны.
Николай Борщевский был молодым парнем, лет 17-ти. В 15 лет он был угнан на работу в Германию и оказался у крестьянина в Восточной Пруссии. Он обладал природными способностями к языкам и прекрасно освоил немецкий, литовский, польский языки. После прихода Красной армии Николай оказался в фильтрационном лагере, где я его и встретил и забрал в разведотдел в качестве переводчика. Он прослужил у нас до июня 1945 г. Уже после Победы мы отправили его домой, и он поступил учиться, кажется, в институт.
В Восточной Пруссии осенью 1944 г. я подобрал оставшуюся без хозяев хромую немецкую овчарку, которой дал кличку Городовой. Это был крупный кобель с внимательным взглядом и чувством собственного достоинства. Но мы с ним нашли общий язык. Мои команды на немецком он выполнял охотно. Несмотря на его хромоту, нам с ним довелось погонять бандитов по лесам: у него был прекрасный нюх. Когда я уехал в отпуск, отдал его на передержку в кинологическую службу нашего полка. Мое возвращение для него было огромной радостью. Перед отъездом в Германию в августе 1945 г. я оставил Городового знакомому литовцу Андрису, с которым у меня сложились добрые отношения. Это было на хуторе Пускипури, в переводе на русский «полушапка».
Брат Николай
Весной 1945 г. во время генерального наступления в направлении Кенигсберга мне вручили орден Красной Звезды. Победу я встретил в родной станице, потому что мне был предоставлен отпуск для того, чтобы навестить родителей, получивших похоронку на моего среднего брата Николая. Он погиб во время боев в Будапеште. После своей мобилизации в феврале 1942 г. он оказался в Сталинграде, и битва за город, начавшаяся летом 1942 г., застала его уже вполне освоившимся солдатом. За все время боев в Сталинграде он не был ни разу ранен.
Примерно летом 1944 г. он был переведен с передовой в оперативный отдел штаба 37-го стрелкового корпуса 3-го Украинского фронта на должность чертежника, потому что обладал художественными талантами. Наша мама обрадовалась этому известию. Она считала, что я служу на хорошей штабной должности, а теперь и брат будет подальше от пуль. В сентябре 1944 г. он был награжден своей первой медалью «За боевые заслуги» (приказ 37-го стрелкового корпуса 3-го Украинского фронта № 29/н от 04 сентября 1944 г.) именно за хорошее выполнение штабной работы. Но судьба его настигла и там.
В приказе 24/н от 17 марта 1945 г. о его награждении посмертно орденом Отечественной войны II степени говорится:
«Сержант Морозов в период ликвидации окруженной в Будапеште группировки противника своей энергичной инициативной работой по оформлению схем обеспечивал командование корпуса и отделы штаба графическим отображением боевых действий корпуса, его частей и соседей и самостоятельно вел отчетную карту, тем самым способствовал офицерскому составу корпуса быть в курсе боевых действий и правильно ориентироваться.
В период прорыва противника в тылы корпуса принимал личное активное участие в отражении атак противника на КП корпуса. В ночь с 11 на 12 февраля с. г. при отражении атаки противника был убит».
В именном списке безвозвратных потерь личного состава по корпусу говорится, он убит в западной части г. Буда, а похоронен на площади у костела на углу ул. Пышарети и Капу.
Эти сведения удалось получить с помощью сайтов архива Министерства обороны.
Бои после Победы
После Победы я участвовал в операциях на территории Восточной Пруссии, Белоруссии и Литвы. С июля 1945 г. опять был переброшен в Литву. Полк участвовал в выявлении и ликвидации оставшихся банд. Около сотни человек прочесывали леса с целью поиска скрывавшихся пособников нацистов всех национальностей. Во время одной из операций на озере, когда выкуривали засевших на плавучем камышовом острове «лесных братьев», я был контужен взорвавшейся рядом с лодкой миной. Потерявший скорость осколок ударил в кость рядом с ухом, я потерял сознание и упал в воду. Меня вытащил прыгнувший вслед за мной солдат. Озеро называлось Лебяжье, или святой Жувинты. Тогда первым погибшим в этом бою был помощник командира взвода в звании старшины. Его срезали сразу, он был большой любитель лоска, ходил с начищенными медалями и какими-то золотыми погонами и выглядел не меньше как генерал.
Наша группа выполняла самые разные задания, например, организовывала переброску немецких специалистов и их семей в СССР (конструкторов, авиационных инженеров). Одну из таких семей с детьми я сопровождал до станции на поезд, составленный из вполне комфортабельных пассажирских вагонов – купейных и плацкартных, но оборудованных брезентовыми шторами. Немцы восприняли переезд даже с некоторым воодушевлением. У них было право отказаться от переезда, но предложенные хорошие условия сделали свое дело. Потом, значительно позже, уже в постперестроечное время, я читал, что на одном из островов Ладожского озера был построен поселок для семей вывезенных из Германии специалистов. Возможно, что опекаемые нами немцы направлялись именно туда.
В августе 1945 г. многие армейские части расформировывались. Я мечтал вернуться домой, в станицу, и наконец, отправиться на охоту в степь, на Маныч порыбачить, посидеть в зарослях камыша и послушать, как он шумит.
Представитель Министерства государственной безопасности в Германии
В штабе заседала комиссия по расформированию. Многих распределяли по пограничным частям в разные районы СССР. Кое-кто из уже прошедших собеседование говорил, что посылают на восток и даже на Курильские острова. Служба на Курилах была неплохой заменой рыбалке на Маныче, и я внутренне настроился проситься на острова. Когда подошла моя очередь, члены комиссии, просматривая мое дело, обратили внимание, что детство я провел в немецкой концессии и немного владею немецким языком. Было решено направить меня для службы в восточную оккупационную зону Германии в качестве представителя МГБ для проведения денацификации.
Мне было выдано предписание явиться к определенному дню к месту службы, то есть из Восточной Пруссии переместиться в район западнее Берлина. Никто организацией моего переезда не занимался. Транспортные вопросы решали сами. Находили попутные машины и ехали.
Сначала я находился в составе уездной группы в Остербурге, потом был переведен в более крупный город Стендаль в окружную группу, но потом по моей просьбе был вновь направлен на работу в Остербург. Обстановка была спокойная. Немцы устали от войны и встретили мирную жизнь с большим облегчением. Но настороженность к русским сохранялась. Она уходила постепенно, после ряда событий, которые повернули к нам симпатии населения.
Один из молодых офицеров, Николай, завел роман с немецкой девушкой Эльзой. Это негласно не одобрялось, но и явных запретов не было. Но поскольку девушка забеременела, пришлось играть свадьбу. Потом Николай был демобилизован и отправился домой, в Москву. Сам парень был из интеллигентной и даже профессорской семьи. Эльза задержалась по причине, в том числе, неподготовленности документов. Успела родить девочку и регулярно с коляской приходила в наше управление узнать новости от Николая. Наконец все было готово, и мы отправили ее в Москву с невероятным количеством вещей ее приданого, в которое входил даже шкаф. С ней поехали ее родители. Отец был старым рабочим с левыми взглядами и мечтал побывать в СССР. Через несколько месяцев родители вернулись и с восторгом рассказывали, как хорошо их приняла семья Николая. После этого почти все незамужние немки стали регулярно прогуливаться возле штаба.
Другой запомнившийся случай связан с преступлением, которое совершил один из советских солдат. Это был геройский, отличившийся в боях старшина, хотя и из бывших уголовников. Он ограбил и убил одну старую немку и похитил из ее дома ценности. На него тут же указали его сослуживцы, увидевшие у него чужие вещи. Его судили, и он был расстрелян в присутствии представителей местной администрации. После этого население стало всячески выказывать свое уважение.
У меня был велосипед, на котором я объезжал подведомственную территорию в любое время суток. В частности, посещал лавку военторга, где покупал за три и пять рублей красную и черную икру, которую полюбил с тех пор.
Но пару недель мне довелось поездить на Мерседесе, принадлежавшем ранее гаулейтеру Восточной Пруссии Эриху Коху. Автомобиль был спрятан в сарае одного из фольварков. Об этом сообщил мой информатор. Надо сказать, что их было много.
Машина была помещена в обитый досками короб, поверх которого было навалено сено. Тонким щупом я быстро нашел спрятанное. Это был мощный бронированный автомобиль с деталями из красного дерева и кожаными сиденьями. Но вскоре на него положил глаз мой начальник. У нас были товарищеские отношения, мы оба были охотниками, поэтому он предложил поменяться, а мог бы просто забрать. Взамен он дал вполне приличный автомобиль. Но и у него Мерседес долго не задержался. Его конфисковал вышестоящий начальник, но уже без всякой компенсации.
Хотя было много бумажной и разъездной работы, удавалось найти время для любимых занятий – охоты и рыбалки. Я дружил с начальником полиции Остербурга, кажется, его фамилия была Геслер. Он был такой же заядлый охотник, как и я. Он немного говорил по-русски, потому что побывал в нашем плену, участвовал в восстановлении Таганрогского авиационного завода. Вернулся домой уже в начале 1946 г. Зайдя как-то ко мне в гости, он с большим удовольствием поел вареников. Выяснилось, что ими его угощала какая-то русская девушка в Таганроге.
Возвратившись в августе 1947 г. в Ростов, я готовился к демобилизации. Но мне было предложено возглавить райотдел МГБ в Обливской. Однако, служба, начавшаяся еще в 1939 г., уже порядком надоела. Хотелось свободы, хотелось вернуться домой и, наконец, порыбачить и поохотиться в давно знакомых местах, которые манили все больше и больше.
Однажды в коридоре областного управления МГБ я встретил своего старого, еще по племхозу, знакомого – Павла Ищенко. Он был старше меня, в 1930-е гг. работал бухгалтером, потом был принят на службу в НКВД, руководя с 1939 г. районным отделом в нашей станице. Его военную судьбу не знаю, но в 1947 г. он был сотрудником областного управления МГБ. Я рассказал ему о своем желании вернуться домой. Он посоветовал подать рапорт о демобилизации для получения образования, заверив, что никто проверять, действительно ли я поступил учиться, не будет.
На пути к гражданской жизни пришлось пройти еще через одно искушение. В эти дни в управление МГБ пришел человек, одетый в штатское. Он искал людей со средним образованием. Я был одним из таких, причем среди вернувшихся из Германии со школьными аттестатами было буквально несколько человек. Этот штатский сказал, что ему нужны три офицера с фронтовым прошлым для учебы в Ростовском мединституте. Их допустят к занятиям без официального зачисления и только после успешной сдачи первой сессии они по приказу станут настоящими студентами с общежитием, со стипендией и т. д.
Но тяга к родным камышам пересилила, к тому же у меня уже была семья. Я вернулся в Пролетарскую.