Бульон не получался. Людмила процедила его в третий раз, но на поверхности всё равно плавали жирные глазки. Григорий такой не проглотит — поперхнётся, закашляется, и придётся снова вызывать скорую.
Она вылила всё в раковину и начала заново.
Куриный бульон Людмила научилась варить так, чтобы он получался прозрачным, как слеза. Три года практики. Сначала Григорий ещё мог есть сам, потом только с ложечки, а последние полгода она кормила его через зонд, и бульон должен был быть идеальным — без единой жиринки, без намёка на муть.
— Люда, ты золото, а не женщина, — говорила соседка тётя Шура, заглядывая на огонёк. — Я своего Петра тоже выхаживала, знаю, каково это.
Людмила кивала и продолжала перетирать морковку через мелкое сито. Григорий морковку любил, а глотать крупные куски уже не мог.
Познакомились они поздно, обоим было за пятьдесят. У Григория за плечами неудачный брак и взрослая дочь Алина, у Людмилы — ничего, кроме однушки в Балашихе и работы бухгалтером на заводе. Три года прожили душа в душу, а потом Григория скрутило.
— Врачи говорят, может и десять лет протянуть, если уход хороший, — объясняла Людмила родственникам в первый год болезни. — Так что мы справимся.
Алина тогда приехала, посидела у отца час, потёрла ему ноги, будто это могло помочь.
— Людмила Петровна, вы же понимаете, у меня работа, дети, — оправдывалась она в коридоре. — Но я буду помогать, чем смогу.
Помощь выражалась в тортике раз в полгода. «Птичье молоко» из магазина у дома. Григорий торт есть не мог, так что Людмила отдавала его тёте Шуре.
— Опять «Птичье молоко»? — удивлялась соседка. — Дочка-то родная, могла бы и «Прагу» привезти. Или хоть что-то своими руками испечь.
— Она занята, — привычно отвечала Людмила.
На второй год болезни пришлось продать дачу. Шесть соток с домиком, который они с Григорием обустраивали вместе. Людмила вкладывала свою часть, Григорий — свою, всё по-честному. Оформлена дача была на мужа — так исторически сложилось, — но деньги вложили пополам.
— Продаём за два с половиной миллиона, — сообщила Людмила мужу.
Григорий тогда ещё соображал хорошо, только говорил уже с трудом.
— На лечение, — прошептал он.
— На лечение, — согласилась Людмила.
Деньги она положила на свой счёт. Григорий не спросил куда — он ей доверял. А Людмила каждый месяц тратила понемногу с его пенсии на лекарства и памперсы, свои же почти не трогала. Зарплату получала, за коммуналку платила, еду покупала самую простую. Гречка, курица, овощи по сезону.
— Гриша, тебе клюквенный морс сделать? — спрашивала она.
Он моргал — это означало «да». Людмила шла на кухню и растирала клюкву с сахаром вручную, потому что блендер сломался, а новый покупать было жалко денег.
Алина появлялась строго по графику: на Новый год, на день рождения отца в марте и иногда летом — проездом на юг.
— Папочка, как ты себя чувствуешь? — спрашивала она громко, будто Григорий был глухим, а не парализованным.
Людмила в это время накрывала стол. Всегда старалась приготовить что-то приличное к приезду падчерицы: картошку с котлетами, салат из свежих помидоров, если сезон. Один раз даже курицу целиком запекла.
— Людмила Петровна, зачем вы так стараетесь, — отмахивалась Алина. — Мы ненадолго, только папу проведать.
Курица так и осталась почти нетронутой. Алина поклевала салат, муж её вообще ничего не ел, дети сидели в телефонах.
— Вы памперсы где покупаете? — поинтересовалась Алина уже в дверях. — Я могу в следующий раз привезти, у нас в Москве дешевле.
Следующий раз наступил через полгода. Без памперсов.
Тётя Шура заходила каждый день. Приносила то компот, то яблоки со своей дачи, а то просто посидеть.
— Мой Пётр четыре года пролежал, — рассказывала она. — Я его так же выхаживала, как ты своего. Ночами не спала, спину сорвала, зубы все испортила от нервов.
— И как справилась? — спрашивала Людмила, хотя историю эту слышала уже раз двадцать.
— А что делать? Врачи приходили, уколы ставили, я бульоны варила. А дети его от первого брака — волки. Приезжали раз в год на его день рождения, два часа посидят — и уезжают. Потом Пётр умер, и началось.
— Что началось?
— Дележка, — тётя Шура понизила голос. — Квартира-то на него была оформлена. Пришли эти волчата и говорят: мы наследники, будем делить.
— А вы?
— А я документы показала. Завещание. Пётр мне всё оставил.
Людмила тогда не стала расспрашивать. А тётя Шура подробностей не предлагала.
Григорий умер в апреле, когда на улице уже вовсю цвела черёмуха. Людмила как раз варила ему бульон — поставила кастрюлю на огонь, пошла поправить подушку и увидела, что он не дышит.
— Скорую? Это без толку вызывать, — сказала фельдшер, когда Людмила всё-таки позвонила. — Он у вас давно болел? Три года? Ну, отмучsatisfactory.
Людмила выключила плиту и вылила бульон в раковину. Курица осталась лежать на дне кастрюли — варёная, разваренная до костей. Выбросила и её тоже.
Алина приехала на похороны с мужем и детьми. Дети уже подросли — одному семнадцать, другому пятнадцать, — но они так же сидели в телефонах, как и пять лет назад.
— Людмила Петровна, мы всё организуем, — деловито распоряжалась Алина. — Вы, главное, не волнуйтесь.
Людмила и не волновалась. Она сидела на кухне и смотрела на стену. Три года она смотрела на эту стену — пока Григорий спал, пока ждала, когда закипит бульон, пока мыла бесконечную посуду. Обои пожелтели, над плитой появилось жирное пятно, которое она всё собиралась оттереть, но руки не доходили.
— Поминки будем делать у вас или в кафе? — заглянула на кухню Алина.
— В кафе, — ответила Людмила. — Здесь негде.
Алина кивнула и ушла звонить. Людмила слышала из коридора: «Да, на двадцать человек. Меню стандартное, поминальное. Кутью обязательно».
Кутью Людмила варила сама все эти годы — на родительские субботы. Григорий был верующий, хотел, чтобы всё по правилам. Теперь вот кто-то чужой будет готовить ему кутью из полуфабриката.
После поминок Алина задержалась. Муж с детьми уехали, а она осталась «помочь разобраться с бумагами».
— Людмила Петровна, нам нужно обсудить вопрос с квартирой, — начала она вечером, когда Людмила домывала посуду после девяти дней.
— Какой вопрос?
— Понимаете, папа ещё до болезни оформил дарственную. На меня.
Людмила выключила воду. Медленно вытерла руки полотенцем. Села за стол.
— Какую дарственную?
— На квартиру. Это было шесть лет назад, вскоре после вашей свадьбы. Папа сказал, что так будет правильно — мне же нужно думать о детях, об их будущем. А вы всё равно к себе переедете, если что.
— Куда — к себе?
— Ну, в свою квартиру. В Подмосковье. Папа говорил, что у вас есть однушка.
Людмила молчала. Двушка Григория — сорок восемь квадратных метров в центре города. Два балкона, высокие потолки, хороший район. И рядом — её однушка в Балашихе, двадцать шесть метров, первый этаж, окна во двор с мусорными баками.
— Папа не говорил вам? — Алина изобразила удивление. — Ой, как неудобно получилось. Но вы же понимаете, это его решение было. Я тут ни при чём.
— Понимаю.
— Я вам дам время на сборы, не волнуйтесь. Месяц-два, сколько нужно. Не буду же я вас выгонять на улицу.
— Спасибо.
Алина ушла спать в спальню — бывшую комнату Григория. Людмила осталась на кухне. Потом достала из шкафчика блокнот, который вела все эти годы. Бухгалтерская привычка — записывать всё. Доходы, расходы, остатки.
Два миллиона сто тысяч. Столько осталось от продажи дачи после всех трат.
На следующий день Людмила позвонила знакомому риелтору.
— Света, здравствуй. Это Людмила Петровна, помнишь меня? Хочу свою однушку в Балашихе продать. Сколько сейчас можно выручить? Три с половиной? А если быстро, срочно? Три миллиона двести? Хорошо, займись.
Алина тем временем разбирала вещи отца. Костюмы, рубашки, какие-то бумаги.
— Людмила Петровна, тут папины документы, — позвала она. — Военный билет, свидетельство о рождении. Вам нужно?
— Нет, заберите.
— И ещё вот награды. Он же на заводе работал, грамоты, благодарности. Тоже вам не нужно?
— Нет.
Алина пожала плечами и сложила всё в коробку. Людмила варила суп. Обычный, для себя. Впервые за три года не нужно было процеживать, перетирать, следить за температурой. Бросила в воду картошку крупными кубиками, нарезала лук кольцами, добавила целую морковку. Пусть варится как хочет.
— Значит, выселяют тебя? — тётя Шура пришла вечером с банкой варенья. — Вот же дрянь. Три года ты её отца выхаживала, ночей не спала, а она — квартиру забрала.
— Григорий сам так решил.
— Да какой там сам! Небось дочка накапала ему на мозги, пока ты на работе была. Знаю я этих детей от первого брака, насмотрелась.
Людмила открыла банку, понюхала. Вишнёвое, терпкое, с косточками.
— Вкусное?
— Вкусное, — кивнула тётя Шура. — Сама варила, ягоды с дачи. Слушай, Люда, я тебе хочу сказать одну вещь. Только ты не осуждай.
— Говори.
— Помнишь, я тебе рассказывала про завещание? Что Пётр мне квартиру оставил?
— Помню.
— Так вот. Не оставлял он ничего. Я сама оформила.
Людмила медленно положила ложку на стол.
— Как — сама?
— У меня знакомая есть. За деньги, конечно, дело серьёзное. Но я заплатила, она всё сделала. Завещание с печатями, зарегистрированное — не подкопаешься.
— Ты подделала завещание?
— А что мне делать было? — тётя Шура подалась вперёд. — Сорок лет вместе прожили. Я его выхаживала, когда он лежал. Я ему бельё меняла, я ему в рот еду засовывала. А его дети — волки. Приехали бы после смерти и выкинули меня на улицу. Как тебя сейчас эта Алина.
— Но это же подделка документов. Уголовное дело.
— Уголовное, — согласилась тётя Шура. — Зато справедливо. Ты три года отдала этому человеку. Три года жизни. А что он тебе оставил? Ничего. Даже спасибо не сказал.
Людмила молчала. За окном темнело — апрельский вечер был длинным, но всё равно незаметно наступала ночь.
— Я могу познакомить тебя с этой женщиной, — продолжала тётя Шура. — Ты подумай. Квартира-то хорошая, в центре. Можно попробовать оспорить дарственную. Скажешь, что муж был недееспособен, когда подписывал.
— Дарственная шесть лет назад была оформлена. Тогда он ещё здоров был.
— Ну, можно что-нибудь придумать. Она женщина опытная.
Людмила встала и убрала варенье в холодильник.
— Спасибо, тётя Шура. Я подумаю.
Думала она всю ночь. Лежала на диване в гостиной — в спальне устроилась Алина — и смотрела в потолок. Три года она спала на этом диване, потому что Григорию нужна была отдельная комната с медицинской кроватью. Теперь вот снова на диване, только уже без Григория за стеной.
Два миллиона от дачи. Три с лишним, если продать однушку быстро. Больше пяти миллионов. На эти деньги можно купить что-то приличное — может, даже в этом же районе. Небольшую, но свою квартиру. Без вида на помойку и без соседей-алкоголиков за стеной.
А можно пойти к тёти-Шуриной знакомой и попробовать оспорить дарственную. Вдруг получится? Двушка сорок восемь метров, два балкона, высокие потолки. В центре города.
Только это будет не её квартира. Это будет квартира, которую она получила обманом. Как тётя Шура — с поддельным завещанием, с ворованным жильём, с чужой жизнью вместо своей.
Людмила перевернулась на бок. Диван скрипнул — старый, продавленный, они покупали его с Григорием ещё до болезни. Тогда им казалось, что впереди много времени.
Утром Алина уехала.
— Я через неделю вернусь, — сказала она, стоя в дверях с чемоданом. — Нужно документы дооформить. Вы пока собирайтесь, не торопитесь.
— Хорошо.
— И это, Людмила Петровна… Папины деньги, которые на карточке остались. Там около ста тысяч. Я заберу, ладно? Это же его деньги были.
— Забирай.
Алина помялась.
— И ещё. Папа говорил, вы дачу продали? Куда деньги делись?
— На лечение.
— Всё на лечение ушло?
— На лечение, — повторила Людмила. — Врачи, лекарства, памперсы, питание специальное. Сиделка приходящая. Всё это стоит денег.
— А чеки сохранились?
— Нет. Я чеки не храню.
Алина хотела сказать что-то ещё, но передумала. Кивнула и вышла.
Людмила закрыла за ней дверь. Постояла в коридоре, прислонившись спиной к стене. Потом пошла на кухню и заварила чай. Впервые за три года она могла пить чай сколько угодно, не вскакивая каждые пять минут к Григорию.
Тётя Шура пришла после обеда.
— Ну что, надумала?
— Надумала.
— И?
Людмила налила соседке чаю. Достала вчерашнее варенье, положила в розетку.
— Не буду я ничего оспаривать, тётя Шура. Григорий так решил — пусть будет так.
— Да ты что? Три года ты ему жизнь продлевала, а он тебе — фигу?
— У меня есть свои деньги.
Тётя Шура прищурилась.
— Какие деньги?
— От дачи. Мы её пополам покупали — вот я свою половину и отложила.
— А Григорий знал?
— Григорий не спрашивал.
Тётя Шура хмыкнула. Помешала чай ложечкой — звякало громко, на всю кухню.
— Значит, ты тоже не простая.
— Какая есть.
— Ну и правильно, — соседка откинулась на стуле. — А то я уж думала, ты совсем наивная. Три года ухаживать за чужим мужиком, а потом уйти ни с чем.
— Он не чужой был.
— Был, — жёстко сказала тётя Шура. — Раз квартиру дочке отписал, значит — чужой. Свой бы так не поступил.
Людмила молчала. Варенье было кисловатым, она добавила ещё ложку сахара. Размешала. Намазала на хлеб.
— Ладно, — сказала она наконец. — Чужой так чужой. Мне теперь с этим жить.
Через две недели Людмила переехала. Однушку в Балашихе продала быстро, как и обещала риелтор, — за три миллиона двести тысяч. Купила небольшую однушку в соседнем районе — не в центре, но в приличном месте, с нормальным двором и без вида на мусорные баки. Ещё и осталось.
Алина приехала забирать вещи из отцовской квартиры.
— А где папин диван? — спросила она, оглядывая опустевшую гостиную.
— Выбросила. Он старый был, продавленный.
— А телевизор?
— Давно сломался. Отвезла в ремонт, там сказали — чинить дороже, чем новый купить.
— А посуда? Сервиз мейсенский?
— Какой сервиз?
— Папа говорил, у вас был сервиз на двенадцать персон. Мейсенский, с розочками. Ему от бабушки достался.
Людмила пожала плечами.
— Не помню такого. Может, ещё до меня куда-то делся.
Алина походила по квартире, открывая пустые шкафы. Людмила вынесла всё: свои вещи — к себе, остальное — на свалку или раздала соседям. Тётя Шура забрала кастрюли и постельное бельё — ей для дачи пригодится.
— Людмила Петровна, — Алина остановилась в дверях. — Вы не обижаетесь?
— На что?
— Ну, на квартиру. Что папа так решил.
— Нет.
— Правда?
— Правда.
Алина помолчала. Потом достала из сумки конверт.
— Вот, это вам. Пятьдесят тысяч. Папа бы хотел, чтобы вы не совсем с пустыми руками ушли.
Людмила взяла конверт. Не открывая, положила в карман.
— Спасибо.
— Ну, бывайте.
— Бывай.
Вечером тётя Шура пришла на новоселье. Принесла банку солёных огурцов и кастрюлю картошки с укропом.
— Ну как тебе тут?
— Нормально.
— Тихо?
— Тихо.
Они сидели на кухне — новой, ещё чужой кухне, пахнущей свежими обоями и чьей-то прежней жизнью.
— Слушай, Люда, — тётя Шура налила себе ещё чаю. — А ты не жалеешь?
— О чём?
— Ну, что не стала бороться. За квартиру, за своё.
Людмила посмотрела в окно. За окном был двор — не такой красивый, как в центре, но и не помойка, как в Балашихе. Обычный двор с детской площадкой и лавочками.
— Нет, — сказала она. — Не жалею.
— А если бы всё получилось? Если бы через знакомую оформили?
— А если бы не получилось? Если бы Алина в суд подала? Если бы всё вскрылось?
— Ну, риск есть всегда.
— Вот именно.
Тётя Шура доела картошку. Вытерла губы салфеткой.
— Ладно, Люда. Ты молодец. Выкрутилась. Не так, как я, но по-своему.
Людмила проводила соседку до двери. Вернулась на кухню, села у окна.
Два миллиона от дачи плюс три с лишним от однушки. Минус расходы на новое жильё. Осталось больше полумиллиона. Плюс пятьдесят тысяч от Алины. Плюс пенсия, которую она будет получать теперь только за себя.
Достала конверт, который так и не открывала. Пересчитала. Ровно пятьдесят тысяч — как Алина и сказала.
Три года жизни. Тысячи часов у кровати. Сотни литров бульона. Тонны терпения.
Пятьдесят тысяч.
Людмила убрала деньги в ящик стола. Вымыла посуду. Легла спать.
Впервые за три года ей не нужно было вставать ночью. Не нужно было прислушиваться к дыханию в соседней комнате. Не нужно было бежать с кружкой воды или с судном.
Она лежала в темноте и думала о том, что тётя Шура так и живёт в квартире покойного Петра. С поддельным завещанием, с присвоенным жильём, с чужой жизнью вместо своей.
А она, Людмила, лежит в своей квартире. Купленной на свои деньги.
Заработанные?
Сохранённые?
Присвоенные?
Григорий не спрашивал, куда делись деньги от дачи. Людмила не говорила.
Может, он думал, что всё ушло на лечение. А может, знал, что она откладывает, — и молчал, потому что стыдно было признать, что оставляет её ни с чем.
А может, ему было всё равно.
Людмила закрыла глаза. За стеной у соседей работал телевизор — какое-то ток-шоу, голоса спорили о чём-то важном.
Завтра нужно сходить в магазин. Купить продукты. Может, даже курицу — целую, не для бульона, а просто так. Запечь с картошкой, как раньше, до болезни.
Людмила повернулась на бок и уснула.