– Ты, Светка, дурью маешься, – процедил Василий Петрович, отодвигая тарелку с бездушными магазинными пельменями. – Все в командиры играешь, а мужик твой харчуется, как сирота казанская.
Я глотнула обжигающий чай, приказав себе: «Молчи, Света, молчи!»
Но тщетно. Может, в какой-то параллельной вселенной и существовала кроткая Света, способная проглотить обиду, но я была здесь, в этой реальности, на этой кухне. И хозяйкой здесь была я, несмотря на вечное ворчание свекра.
– Василий Петрович, – произнесла я с напускной строгостью, – Леша ест. Вон, посмотрите, как пельмени тают на глазах. Или это, по-вашему, не еда? Да, я их не лепила собственноручно, а купила. Но они, между прочим, стоят, как крыло от самолета. Это дорогие пельмени, из отборной говядины. И мне их тоже не из жалости подогнали.
Лешка, уткнувшись в телефон, что-то увлеченно вычитывал и лишь невнятно хмыкнул, не отрываясь от экрана. Красноречием он никогда не блистал.
Свекор обжился у нас три месяца назад, после того как с выгодой продал свою однушку на Автозаводской. Я лично помогала ему сбивать цену с жадных покупателей, а он переехал поближе к сыну, если это можно было так назвать. «Ближе» в его понимании означало – через стенку.
Соседнюю квартиру мы приобрели еще в две тысячи девятнадцатом.
Мечтали когда-нибудь прорубить арку и объединить обе в одну просторную. Но едва мы успели нарадоваться приобретению, как туда триумфально въехал свекор, в сопровождении фикуса и портрета покойной супруги.
И сразу стало ясно, что его представления об идеальной семье диаметрально расходятся с моими.
Вспомнились мамины слова, сказанные когда-то с горечью:
– Светка, ты слишком много хочешь. Женщине нельзя много хотеть, надорвешься.
Мама и надорвалась, потянув на себе три работы после ухода отца. Видимо, это ее и сгубило – инфаркт в пятьдесят два. Так и не успела она насладиться заслуженным отдыхом и понять, чего же ей самой хотелось на самом деле.
А я знала. Я страстно желала стать начальником отдела логистики в компании, где работала. И я им стала. Сто сорок три человека были у меня в подчинении. Годовой оборот компании был так велик, что я боялась произнести цифру вслух, чтобы не сглазить.
А вот мой Лешка ни к чему не стремился.
Его вполне устраивала тихая гавань, маленькая жизнь маленького человека. Он по-прежнему крутил баранку своей фуры, и мы давно договорились не мерить наши отношения рублем.
Но Василий Петрович был человеком старой закалки. Сорок лет отпахал у станка токарем. Похоронил жену десять лет назад и с тех пор жил в одиночестве. Варил себе постные щи на неделю и искренне не понимал, почему мир так стремительно катится в тартарары.
– Вот помяни мое слово, – изрек свекор, грозно тыча в мою сторону вилкой, – уйдет от тебя Лешка. К нормальной бабе уйдет, к той, что борщи варит. А не травит его пельменями из магазина.
Лешка снова хмыкнул. И на этот раз не просто так. В голове всплыла картина, как позавчера он сам колдовал над этим самым борщом – густым, свекольно-малиновым, с чесноком и сметаной. Потому что я вернулась домой около полуночи после изматывающих переговоров с иностранными партнерами. И он даже надел мой любимый фартук с надписью «Королева кухни».
Хотелось запечатлеть момент, поймать его в кадр, чтобы выставить напоказ в социальных сетях. Но я выхватила телефон из его рук. Некоторые сокровенные моменты должны оставаться лишь между нами, дышать теплом нашей кухни, не тронутые чужим взглядом.
Дни плелись унылой вереницей, неотличимые друг от друга, словно вагоны бесконечного товарняка. Утром я тонула в офисной рутине, а вечером меня ждала порция нравоучений от свекра.
Он изучил мой график, словно расписание движения поездов, и поджидал у порога, чтобы успеть одарить меня своим фирменным букетом колкостей про «бабские причуды» и «разложение нравов». Я научилась пропускать мимо ушей его ворчание, как невнятный лай соседской собаки. Лишь кивала в ответ и молча проходила мимо, закусив удила.
- Леш, - как-то не выдержала я, - может, поговоришь с отцом? Я, конечно, все терплю и молчу, но моему терпению приходит конец.
- Да говорил я, - вздохнул муж, бессильно разводя руками. - Он как будто меня не слышит. Ты же знаешь, какой он упертый. Как танк – прет напролом, куда ему вздумается.
Это сравнение было убийственно точным. Свекор и вправду всегда шел напролом, не разбирая дороги, но недавно его старенький броневик столкнулся с роскошным лимузином. Вернее, даже не столкнулся, а с грохотом врезался в его холеный бок. Как выяснилось позже, сияющее черное чудовище принадлежало какому-то высокопоставленному заместителю или сыну заместителя. В этой паутине родственных связей было не разобраться.
Счет за ремонт оказался настолько астрономическим, что Василий Петрович рухнул на стул посреди нашей кухни, словно подкошенный. Полчаса он просидел, уставившись в одну точку невидящим взглядом. Миллион двести! А его пенсия - всего тридцать три тысячи.
Даже я, со своим математическим складом ума, не сразу сообразила, сколько лет ему придется выплачивать этот долг.
- Квартиру продам, - прошептал он наконец, едва слышно.
- Какую квартиру? - удивилась я. - Вы же в нашей живете.
Он посмотрел на меня, и в его выцветших глазах я впервые увидела подлинный страх. Не показное недовольство, а настоящий, старческий ужас. Он боялся оказаться ненужным, выброшенным на обочину жизни, боялся остаться в одиночестве.
И тогда я неожиданно для самой себя сказала:
- Василий Петрович, у нас в офисе вахтер требуется. Оклад - тридцать пять тысяч в месяц. Через несколько лет расплатитесь, если не будете тратить деньги на пустяки и продолжите питаться вместе с нами.
Он смотрел на меня с таким растерянным недоумением, будто я заговорила на незнакомом китайском языке.
– Какой из меня вахтер? – прозвучало с укоризной. – Я токарь шестого разряда, можно сказать, штучный специалист.
– Бывший токарь, – ровно парировала я. – А вахтер – будущий. Завтра к девяти жду вас у себя. Паспорт не забудьте, это непременное условие.
Свекор явился за полчаса до назначенного времени. В костюме, свидетельствующем о почтенном возрасте, казалось, он надевал его лишь на собственную свадьбу. Съежившись, он скромно расположился в приемной, нервно перебирая в руках видавшую виды кепку.
Лена, мой секретарь, сопроводила его в кабинет с церемонностью, достойной важных персон.
– Светлана Игоревна, – провозгласила она тоном, каким возвещала о прибытии высоких гостей, – к вам Василий Петрович.
Он вошел нерешительно и застыл у порога. Мой кабинет, просторный, угловой, словно аквариум, распахнул панорамное окно на необъятную Москву. Город простирался внизу, автомобили казались муравьишками, ползущими по своим неведомым делам. Где-то там, затерянная в этом муравейнике, трудилась и Лешкина фура.
– Проходите, пожалуйста, – пригласила я. – Присаживайтесь.
Василий Петрович робко примостился на краешке стула. Я пододвинула к нему необходимые документы.
– Здесь заявление и договор. График дежурств – два через два, вполне щадящий.
Не успели мы начать, как в дверь постучали. В кабинет вошел Игнат Семенович, финансовый директор, мужчина солидный, с округлым брюшком и окладистой бородой, напоминавший добродушного медведя.
– Светлана Игоревна, – произнес он своим басовитым голосом, – касательно контракта с корейцами. Они согласились на наши условия, ура!
– Превосходно. Готовьте документы к среде, – ответила я, стараясь сохранить серьезное выражение лица.
Он кивнул и удалился. Василий Петрович проводил его взглядом, после чего перевел взор на меня.
Взгляд его скользнул по стене, увешанной моими дипломами, грамотами, фотографиями с видными деятелями города. На полочке скромно поблескивала статуэтка, полученная мною на конференции в Санкт-Петербурге.
Василий Петрович погрузился в молчание, его дыхание стало тяжелым и шумным.
Вскоре меня побеспокоил начальник транспортного отдела. За ним последовал менеджер по закупкам и еще несколько сотрудников с бумагами. От всех этих почтительных «Светлана Игоревна», «как скажете», «будет исполнено» свекор съежился еще больше, вжался в стул и начал часто моргать, словно пытаясь укрыться от происходящего.
Когда, наконец, все формальности были улажены, я вызвала охранника, поручив ему провести Василия Петровича по территории и ознакомить с его будущими обязанностями.
– Спасибо, – промолвил Василий Петрович на прощание, в его голосе звучала непривычная нотка смирения.
Вечер прокрался в квартиру вместе со мной, ровно в восемь. Кухня встретила густым ароматом мясного бульона, приправленного кисловатой ноткой томатной пасты. У плиты, словно капитан у штурвала, стоял Василий Петрович.
– Ужин готов, – объявил он, и в голосе слышалось непривычное волнение. – Садись. Ты устаешь, тебе надо помогать.
Я опустилась на стул, и он тут же пододвинул ко мне тарелку, из которой поднимался душистый пар. Борщ был, чего греха таить, недосолен, картошка разварилась в бесформенную массу, а мясо упрямо отказывалось поддаваться вилке. Но я съела все до последней ложки.
– Вкусно, – вырвалось у меня, и в голосе прозвучало искреннее удивление. – Правда, очень вкусно.
Он молча кивнул, и я заметила, как в его когда-то ярких, а теперь блеклых глазах, промелькнула влажная искорка. Вернувшийся в десять Лешка, бросив взгляд на нашу странную идиллию, лишь хмыкнул:
– Батя, а чего это ты вдруг за борщ взялся?
– Помогаю, – ответил Василий Петрович, не поднимая глаз. – Светка… Светлана устает. Начальник все-таки, не то что ты.
С того вечера свекор, словно неловкий ангел-хранитель, оберегал меня от бытовых забот, а муж отпускал колкие шуточки, наверное, опасаясь, что я припомню ему все обиды на работе. Но как бы то ни было, с появлением этого странного борща в нашей жизни, дышать стало легче и приятнее.