Чугунная сковорода исчезла.
Анна обшарила все шкафы, заглянула под раковину, даже в духовку — пусто. Та самая, бабушкина, которую она берегла двадцать лет. Тяжёлая, чёрная от времени, с намертво въевшимся запахом бабушкиных блинов.
— Раиса Михайловна, вы не видели мою сковороду?
Свекровь, не отрываясь от нарезки капусты, махнула ножом куда-то в сторону мусоропровода.
— Выкинула. Ржавая была, антисанитария. Я тебе новую купила, с антипригарным покрытием. Как у людей.
У Анны перехватило дыхание.
— Она не ржавая была. Она чугунная. Её сто лет назад так делали. Это нагар, а не ржавчина.
— Вот именно, сто лет назад. — Раиса Михайловна смахнула капусту в кастрюлю. — А сейчас двадцать первый век. Нечего старьё копить.
Анна хотела сказать, что эта сковорода пережила две войны, троих хозяек и переезд из Воронежа в Москву. Что на ней жарила картошку ещё прабабушка в эвакуации. Что некоторые вещи нельзя измерить антипригарным покрытием.
Но младшая дочка Маша заплакала в соседней комнате, старший Димка крикнул из своей, что не понимает задачу по математике, а сил спорить не осталось.
Свекровь жила у них уже третью неделю.
Всё началось с благих намерений — они всегда с них начинаются.
Когда Анна родила Машу, муж Костя приехал в роддом с букетом и новостью:
— Мама предложила пожить у нас первое время. Поможет с ребёнком, супы будет варить. Тебе легче станет.
— А она сама хочет? — осторожно спросила Анна, прижимая к груди тёплый свёрток в розовом одеяле.
— Сама и предложила. Говорит, хоть внучку понянчу, а то Димку почти не видела маленьким.
Анна тогда подумала: а почему бы и нет? Раиса Михайловна жила в Твери, приезжала редко, конфликтов между ними особых не случалось. Ну, подкалывала иногда, косилась на беспорядок — но кто из свекровей без греха? Да и правда, с двумя детьми одной тяжело, а Костя на работе с утра до ночи.
Свекровь приехала через три дня после выписки. С двумя чемоданами и клетчатой сумкой, набитой банками.
— Это вам, городским, витамины нужны, — приговаривала она, расставляя варенье и солёные огурцы на полках холодильника. — А то кормите детей одной химией.
Анна тогда даже обрадовалась. Огурцы оказались хрустящими, с укропом и чесноком. Малиновое варенье пахло летом и бабушкиной дачей. А свекровь сразу взялась за дело — перемыла посуду, сварила куриный бульон, предложила погулять с коляской.
Первая неделя прошла почти идеально.
Проблемы начались постепенно. Как трещина в стене — сначала тонкая, почти незаметная, а потом уже поздно заделывать.
Сначала Раиса Михайловна переставила всю посуду в шкафах.
— Неудобно же: тарелки наверху, кастрюли внизу. Кто так делает?
Анна промолчала. Подумала: может, и правда удобнее. Не из-за чего ссориться.
Потом свекровь выбросила Аннины домашние тапочки.
— Стоптанные совсем, позор один. Я тебе новые купила, смотри какие хорошенькие.
Тапочки оказались розовые, плюшевые, с дурацкими помпонами — похожие на убитых кроликов. Анна их возненавидела с первого взгляда, но снова промолчала. Тапочки, подумала она. Мелочь какая.
Потом исчезла кофеварка.
— Кофе вредно кормящим, — объяснила свекровь тоном, не терпящим возражений. — Я её пока в кладовку убрала. Будешь цикорий пить, он полезный.
Анна любила кофе. Одну маленькую чашку в день, с молоком. Это был её единственный ритуал — пятнадцать минут тишины, пока оба ребёнка спят. Пятнадцать минут, когда она чувствовала себя не мамой, не женой, не сотрудницей на удалёнке, а просто собой.
Но она снова промолчала.
Костя ничего не замечал. Приходил с работы уставший, ел мамин борщ, хвалил мамины котлеты, целовал жену в макушку и уходил смотреть футбол. Когда Анна попыталась пожаловаться на кофеварку, он только отмахнулся:
— Мама хочет как лучше. Она же специалист, троих вырастила. Потерпи немного, скоро уедет.
Но Раиса Михайловна уезжать не собиралась. Она только начала обживаться.
К концу второй недели свекровь чувствовала себя полноправной хозяйкой.
Она развесила в прихожей свои фотографии — молодая, с начёсом и в платье с плечиками, рядом с покойным мужем на фоне моря. Переставила мебель в гостиной так, чтобы телевизор было видно с её любимого места на диване. Завела привычку проверять, что Анна покупает в магазине.
— Это что, готовые котлеты? — Раиса Михайловна брезгливо вертела в руках упаковку. — Ты детям такое даёшь? Там же одна соя и усилители вкуса.
— Это мне, — попыталась оправдаться Анна. — Димке я отдельно готовлю.
— А себя не жалко? Вот я в твои годы всё сама делала. Никаких полуфабрикатов.
Анна прикусила язык. Свекровь в её годы сидела дома и занималась только хозяйством — муж зарабатывал на заводе. А она, Анна, работает редактором на удалёнке, потому что декретные давно закончились, а кредит за машину сам себя не выплатит. Но объяснять это было бесполезно.
Раиса Михайловна была железобетонно уверена: работающая мать — это неправильная мать.
— Костенька, ты бы поговорил с Аней, — услышала однажды Анна из кухни приглушённый голос свекрови. — Зачем ей эта работа? Дети без присмотра, дом запущен.
— Мам, ну какой запущен? Всё нормально.
— Нормально? Ты видел, что у неё в шкафу творится? Бельё как попало, стопками не сложено. И цветы на подоконнике засохли. Я их выбросила, кстати. Всё равно толку никакого.
Анна замерла с Машей на руках. Цветы. Три орхидеи, которые она выхаживала два года. Капризные, требовательные к свету и поливу. Они не засохли — просто отцвели, это нормальный цикл, через пару месяцев выпустили бы новые стрелки.
Вечером она сказала Косте, стараясь держать голос ровным:
— Твоя мама выбросила мои орхидеи.
— Она говорит, засохли.
— Они не засохли. Они отцвели. Это разные вещи.
Костя вздохнул и потёр переносицу — жест, который Анна за восемь лет брака научилась ненавидеть.
— Ань, ну не начинай. Мама старается помочь, а ты придираешься к мелочам.
Анна хотела сказать, что сковорода, тапочки, кофеварка и орхидеи — это не мелочи. Это её жизнь, которую методично уничтожают под видом помощи. Маленькими кусочками, день за днём, пока от неё самой ничего не останется.
Но Маша заплакала, и разговор оборвался.
На третьей неделе свекровь взялась за Димку.
— Почему ты сидишь в телефоне? Марш делать уроки!
— Я уже сделал, — буркнул одиннадцатилетний мальчик, не отрываясь от экрана.
— Значит, читай книжку. В твоём возрасте твой отец Пушкина наизусть знал, а ты только в экран уткнулся.
Димка — тихий, застенчивый, не привыкший к окрикам — растерянно посмотрел на маму. Анна открыла рот, но свекровь её опередила:
— Не вмешивайся. Я знаю, как с детьми обращаться. Вы, молодые, совсем их распустили. Никакой дисциплины.
— Раиса Михайловна, Дима хорошо учится. И читает достаточно.
— Хорошо учится? — Свекровь фыркнула. — Четвёрка по математике — это хорошо?
— Да. Это хорошо.
— В моё время за четвёрки не хвалили.
— Сейчас не ваше время.
— Вот именно. Поэтому всё и катится. — Свекровь поджала губы и демонстративно отвернулась к телевизору.
Вечером Димка пришёл к Анне в спальню. Сел на край кровати, теребя рукав пижамы.
— Мам, а когда бабушка уедет?
— Скоро, сынок. Потерпи немножко.
Он кивнул и ушёл, но в дверях обернулся:
— Она всегда такая была?
Анна не нашлась что ответить.
Кульминация наступила в субботу утром.
Костя был дома — редкий выходной без срочных звонков с работы. Маша мирно спала после кормления. Димка ушёл к другу. Анна решила, что лучшего момента не будет.
— Раиса Михайловна, нам нужно поговорить.
Свекровь нехотя оторвалась от какого-то ток-шоу про измены.
— О чём?
— Об организации быта. — Анна села напротив, сложила руки на коленях. — Я благодарна вам за помощь, правда. Но некоторые вещи меня беспокоят.
— Например?
— Вы выбрасываете мои вещи без спроса. Переставляете мебель. Делаете замечания Диме, не советуясь со мной.
Раиса Михайловна пожала плечами:
— И что? Я помогаю. Навожу порядок. Тут до меня бардак был.
— Это мой дом. — Анна старалась говорить спокойно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — И порядок здесь определяю я.
Свекровь медленно поднялась с дивана. Выключила телевизор. Посмотрела на невестку так, словно впервые увидела.
— Твой дом? — переспросила она с короткой усмешкой. — Интересно.
— Да. Мой.
— Аня, дорогая. — Раиса Михайловна сделала шаг вперёд. — Давай расставим точки над «i». Это квартира моего сына. Костя её содержит. А ты тут, извини уж, на птичьих правах. Живёшь на всём готовом — и ещё недовольна.
В гостиной стало очень тихо. Только часы на стене отстукивали секунды.
— Костя, — Анна повернулась к мужу, который вжался в кресло и, кажется, мечтал стать невидимым, — ты слышишь, что твоя мама говорит?
— Мам, ну ты полегче как-то... Ань, ну и ты не заводись...
— Я не завожусь. Я хочу понять: твоя мать сказала, что я тут на птичьих правах. Ты согласен?
— Ну она же не это имела в виду...
— Именно это я и имела в виду, — отрезала Раиса Михайловна. — Костенька, хватит миндальничать. Пора твоей жене узнать своё место.
Анна посмотрела на мужа. Потом на свекровь. Снова на мужа.
— Подождите минуту.
Она вышла из комнаты. Вернулась с синей папкой в руках.
— Раиса Михайловна, это документы на квартиру. Посмотрите внимательно на графу «собственник».
Свекровь нахмурилась, взяла бумаги, пробежала глазами.
— Анна Сергеевна Воронова, — прочитала она вслух. Подняла глаза. — Это ты.
— Да. Это я. Квартира куплена на моё наследство. На деньги, которые мне оставил отец. До брака. Костя не вложил сюда ни копейки. — Анна забрала папку обратно. — Так что на птичьих правах тут, получается, вы. И я прошу вас собрать вещи до завтрашнего вечера.
Тишина была такой густой, что, казалось, её можно резать ножом.
Костя первым подал голос:
— Подожди. Как это — твоё наследство? Ты никогда не говорила.
— А ты не спрашивал.
— Но я думал, мы вместе копили на первый взнос...
— Ты думал. Я не уточняла. Это была моя ошибка — молчать столько лет.
— Костенька, — свекровь опустилась обратно на диван, — это какое-то недоразумение. Она твоя жена. Значит, всё общее.
— Нет. — Анна покачала головой. — Квартира куплена до брака на моё имя. По закону это моя личная собственность. Можете проверить у любого юриста.
Раиса Михайловна посмотрела на сына. Костя — на жену. Анна стояла посреди гостиной, прижимая к груди папку с документами, и ждала.
Свекровь уехала на следующий день.
Молча собрала чемоданы. Молча вызвала такси. Молча прошла мимо Анны в прихожей.
На пороге обернулась:
— Костик, если что — ты знаешь, где меня найти.
Дверь закрылась.
Костя простоял у окна, пока такси не скрылось за поворотом. Потом повернулся к жене:
— Почему ты мне не сказала?
— Что именно?
— Что квартира твоя. Что деньги от отца. Я все эти годы думал, что мы вместе, что это наш общий дом.
— А разве нет? — Анна устало опустилась на табуретку. — Восемь лет женаты. Двое детей. Какая разница, на чьи деньги куплены стены?
— Есть разница. Получается, я всё это время жил… — он запнулся, — на твоей территории.
— Ты жил в семье. Зарабатывал, платил за коммуналку, покупал продукты. Мы всё делили пополам.
— Но ты молчала.
— А что я должна была сказать? «Дорогой, кстати, всё это моё, но ты не переживай»? Я не хотела, чтобы между нами были счёты. Думала — какая разница.
— Ну вот. Теперь разница появилась.
Он ушёл на кухню. Анна слышала, как он наливает воду. Долго стоит у окна. Возвращается.
— Я чувствую себя дураком, — сказал он, не глядя на неё. — Восемь лет. Восемь лет я считал, что мы партнёры. А ты держала козырь в рукаве.
— Я не держала никакого козыря. Просто не думала, что это важно.
— Для тебя — не важно. Для меня — да.
Анна подумала, что можно сейчас многое сказать. Что он тоже восемь лет молчал, когда его мать хамила по мелочам. Не замечал, не заступался, не интересовался. Что обиделся он не на предательство — на уязвлённое самолюбие.
Но она промолчала. Потому что Маша проснулась и заплакала. И потому что некоторые вещи нужно не говорить, а проживать.
Прошёл месяц.
Костя перестал дуться где-то на второй неделе. Не то чтобы простил — скорее принял. Стал больше помогать с детьми. Как-то вечером сам приготовил ужин — макароны с сосисками, пережаренные и слипшиеся, — но Анна оценила попытку.
Раиса Михайловна к Машиному полугодию прислала посылку. Внутри — ползунки в цветочек, деревянная погремушка и коробка с медовиком. К коробке прилагалась записка, написанная знакомым острым почерком: «Аня, это по маминому рецепту. Ты вроде такой любила».
Анна действительно любила. Свекровь пекла этот торт на каждый семейный праздник — единственное её кулинарное достижение, которое Анна признавала безоговорочно.
— Выбросишь? — спросил Костя, заглядывая в коробку.
— С ума сошёл? Это же медовик.
Они сели на кухне втроём — Анна, Костя и Димка — и съели полторта за один вечер. Маша спала в своей комнате, за окном синели ранние сумерки, и на несколько минут всё стало почти как раньше. Почти — но не совсем. Что-то неуловимо сдвинулось, и обратно уже не встанет.
— Будешь с ней общаться? — спросил Костя, подбирая крошки с тарелки.
— С твоей мамой? Буду. На расстоянии.
— Она не злая. — Он помолчал. — Просто привыкла всё контролировать. Мы с сёстрами так выросли.
Анна кивнула. Можно было ответить: «Да, не злая — просто невозможная». Или: «Мне её даже немного жаль». Или: «Мы все такие, каждый по-своему».
Но она просто отрезала себе ещё кусок торта.
Иногда лучше жевать, чем говорить.
На Новый год свекровь прислала ещё одну посылку. Медовик, банка огурцов, варежки для Маши и свитер для Димки — бордовый, с оленями и снежинками.
Димка свитер засунул на дальнюю полку шкафа и поклялся, что наденет его только под угрозой расстрела.
Анна съела медовик за четыре дня. Одна. Не делясь ни с кем — имела право.
Костя звонил матери с балкона, возвращаясь каждые десять минут за курткой, шарфом, потом за шапкой, потому что январь выдался морозный. Разговор затянулся почти на час.
Когда он вернулся, раскрасневшийся от холода, Анна спросила:
— Как она?
— Нормально. Обижается, конечно. Но торты шлёт.
— Значит, не сильно.
— Это у неё такое примирение. Она никогда не умела словами.
Анна подумала, что, может быть, и она сама не очень умеет словами. Восемь лет молчала про квартиру. Сколько ещё молчала про другое?
Впрочем, сейчас это было не главное.
Главное — что орхидеи она купила новые. Две фаленопсис, белую и сиреневую. Поставила на подоконник, где больше всего света.
И кофеварку достала из кладовки в тот же день, как закрылась дверь за свекровью.
И тапочки носит свои — старые, разношенные, удобные. Те самые, которые успела спрятать на антресоли, пока Раиса Михайловна разбирала чемоданы.
А вот чугунную сковороду — бабушкину, столетнюю, пережившую две войны — вернуть не удалось.
Мусоропровод не предусматривает функции отмены.
Некоторые потери — навсегда.