Чай давно остыл в чашке, тронутый легкой пленкой забывчивости, но Анна Семеновна не замечала. Вся ее сосредоточенность была прикована к окну, за которым неспешно жил старый тополь – безмолвный свидетель ее жизни, посаженный, казалось, еще юной мечтательницей, только переступившей порог этой квартиры. Тридцать восемь лет… целая эпоха, вместившая и радости, и горести, и тихие вечера у окна.
Тогда, в ее воспоминаниях, тополь казался тонким, несуразным подростком с жалкой горсткой листьев на верхушке. Теперь же это был раскидистый великан, чьи ветви, словно старческие руки, касались неба, и когда ветер играл с облаками, казалось, что дерево баюкает их в своей кроне. Анна Семеновна боготворила это окно. Утренний свет, пробивающийся сквозь листву и рисующий золотые узоры на подоконнике, был для нее ежедневным благословением. Она любила наблюдать за суетливой жизнью двора: как соседские дети, галдя, бегут в школу, как молодые мамы неспешно выгуливают коляски. Здесь, у этого окна, прошла ее жизнь – и она чувствовала, что завершится она тоже здесь, в этой квартире, взглядом, обращенным к небу сквозь ветви старого тополя.
Но Виктория, ее дочь, плела иные нити судьбы.
Звонок раздался вчера вечером. Вкрадчивый голос Вики, обволакивающий, словно дорогой бархат, – предвестник просьбы, спрятанной под маской нежности.
– Мамуль, мы в субботу приедем? Поболтаем, а то мы совсем тебя забросили…
Анна Семеновна знала этот спектакль наизусть. За последние месяцы она выучила каждую реплику, каждую паузу. Они усядутся на кухне, Алексей будет демонстративно молчать, потягивая чай и бросая многозначительные взгляды, а Вика начнет издалека – о взлетевших ценах на аренду, о бремени ипотеки, о том, как тяжело молодой (боже, прости!) семье пробиваться сквозь тернии жизни…
Молодой семье. Вике тридцать шесть, Алексею около сорока. Какая молодая семья, Господи…
Но Анна Семеновна, словно актриса, послушно отыграла свою роль:
– Приезжайте, конечно, милые. Я пирог испеку.
Привычка. Неистребимый материнский рефлекс. Ребенок голоден – накорми. Ребенок опечален – утешь. Даже если "ребенку" тридцать шесть лет и она приходит не из любви, а с холодным расчетом в глазах, желая выжать из матери драгоценные метры.
В субботу они появились к обеду. Вика вошла первой – высокая, словно сошедшая с глянцевой обложки, в дорогом, но будто бы с чужого плеча пальто. Или это новая мода? Анна Семеновна давно потеряла связь с капризной госпожой Модой.
– Мамочка!
Вика прильнула к ней, оставив на щеке терпкий след дорогих, но чуждых ей духов. За ней, протиснувшись в дверь, вошел Алексей – плотный, с залысинами, проглядывающими сквозь редкие пряди, и с выражением превосходства на лице, будто только он во всей вселенной знает, как устроен этот мир.
– Здравствуйте, Анна Семеновна.
Он никогда не называл ее «мамой». И никогда – на «ты». За пять лет брака Анна Семеновна так и не разобрала, что это – почтительность или ледяное отчуждение. Теперь понимала: второе. Она была для него не человеком из плоти и крови, а строкой в тщательно выверенном бизнес-плане.
На кухне дразняще пахло яблочной корицей. Анна Семеновна накрыла на стол: кружевная скатерть, фамильный сервиз, извлекаемый из недр шкафа лишь по большим праздникам. Застарелые привычки, въевшаяся потребность. Она все еще тщетно пыталась произвести впечатление на родную дочь.
Вика уплетала пирог с притворным аппетитом.
– М-м, мамуль, обалденно! Ты у меня гений кулинарии.
Анна Семеновна натянуто улыбнулась. Вот это «ты у меня гений» резануло по оголенным нервам. Снисходительное, нарочито развязное. Словно похвала дрессированной собачке, послушно выполнившей заученный трюк.
Алексей от пирога надменно отказался. Сидел, развалившись на стуле, и буравил взглядом пространство над ее головой. Высчитывал площадь, прикидывал, как бы это все продать подороже.
После дежурного чаепития Вика, словно опытный стратег, перешла к главному, начав издалека, с обходных маневров.
– Мам, ну ты же знаешь, какая сейчас с жильем катастрофа…
Анна Семеновна знала. Слышала эту заунывную песню минимум десяток раз за последние полгода.
– Мы с Лешей бьемся как рыба об лед, а откладывать совершенно не получается. Аренда выжирает все до копейки. А купить… ну, ты представляешь, какие цены, да?
Вика замолчала, выжидающе глядя на мать. Анна Семеновна хранила тягостное молчание.
– Мы тут посовещались… – Вика обменялась красноречивыми взглядами с супругом. – Мам, ну посмотри на вещи трезво. Зачем тебе одной эта двухкомнатная клетка? Район, конечно, престижный, квартира просторная. Если продать – можно купить тебе что-нибудь поменьше, в тихом закутке, поближе к свежему воздуху. А разницу…
– Разницу великодушно презентовать вам, – ледяным тоном закончила за нее Анна Семеновна.
Вика недовольно нахмурилась.
– Мам, ну что ты сразу в штыки? Мы же тебе не чужие люди. Все это все равно нам достанется рано или поздно, так какой смысл ждать у моря погоды?
Алексей многозначительно прокашлялся.
– Анна Семеновна, вы же женщина разумная. Мы же не желаем вам зла. Вам будет комфортнее: меньше площадь, меньше коммунальные платежи. А нам – первый взнос по ипотеке. То есть, как говорится, все в шоколаде, все в выигрыше.
Взаимовыгодно… Анна Семеновна машинально повторила это слово, словно школьница, усердно разбирающая его на части. Взаимо… Как приговор. Обоюдно… Скорее, односторонне. Двусторонне… А где же третья сторона — она сама?
— Это мой дом, — прошептала она, словно пытаясь убедить в этом не только дочь, но и саму себя. — Здесь каждая стена пропитана моей жизнью. Я никуда отсюда не уеду.
Вика картинно вздохнула, вложив в этот звук всю горечь неразделенной трагедии. Ну точно, бенефис в провинциальном театре.
— Мам, ну ты право, как ребенок! Вцепилась в эти обшарпанные стены… Что в них такого? Старый дом, старый район, лифт — как памятник вечной поломке, трубы стонут, как призраки. Тебе же тяжело подниматься на четвертый!
— Мне не тяжело.
— Мам. Тебе шестьдесят семь лет.
— Я помню свой возраст.
Воцарилось молчание, густое и напряженное. Вика откинулась на спинку стула, зеркально повторяя жест мужа минутой ранее. Фамильное сходство, как ни крути.
— Ты всегда думала только о себе, — выпалила она вдруг. В голосе звенела обида, копившаяся годами. — Всю жизнь. Я росла, словно сирота при живой матери. Ты вечно на работе, вечно занята, вечно уставшая. А теперь, когда мне нужна помощь, что? «Мой дом, моя жизнь, моя квартира». Все твое! А я?
Анна Семеновна смотрела на дочь и видела перед собой чужую женщину. Откуда этот гнев? Откуда эта желчь, отравившая их отношения? В памяти всплывали бессонные ночи у детской кроватки Вики, лихорадочный жар ее маленького тельца. Вспоминалось, как несла ее на руках до травмпункта, когда та сломала ногу. Как экономила на всем ради ее первого выпускного платья, выбирая кружева трепетно и долго. Как радовалась ее свадьбе, как плакала от тихого счастья, глядя на них с Лешей… Неужели все это ничего не значит?
— Вика, — тихо произнесла она, борясь с подступающими слезами. — Я люблю тебя. Но квартиру я не продам.
Дочь резко поднялась, губы ее сжались в тонкую, злую линию.
— Тогда не удивляйся, что мы к тебе редко приезжаем. — Она бросила быстрый взгляд на мужа. — Поехали, Леш. Здесь нам больше нечего искать.
Они ушли, не попрощавшись, оставив в воздухе терпкий привкус обиды и непонимания. Анна Семеновна долго сидела за столом, глядя на захламленную остатками ужина поверхность. Пирог, испеченный с такой любовью, лежал нетронутым. Чай давно остыл, как и их отношения.
И в голове, словно назойливая муха, жужжал вопрос: неужели Вика права? Неужели она действительно была плохой матерью?
Следующие недели протекли в тягучем, настороженном ожидании. Вика словно растворилась в воздухе. Прежние, пусть и формальные, звонки – «Привет, мам, как дела?» – редкая ниточка, связывающая их, оборвались. Теперь – звенящая пустота.
Анна Семеновна несколько раз подносила телефон к уху, набирала знакомый номер, но пальцы не решались нажать на вызов. Унижение терзало душу. Но и эта тишина давила невыносимо, словно могильная плита.
Сестра Катя, чуткая сердцем, живущая в соседнем районе, сама почувствовала неладное, уловила фальшь в усталом голосе Анны.
– Ань, ты какая-то не такая… словно тень бродит рядом. Что случилось?
Они сидели в крохотной Катиной кухне, где время застыло в ароматах детства: укроп и жареный лук, неизменные спутники материнских забот. Катя, младше на три года, выглядела старше – жизнь оставила глубокие борозды на ее лице. Пьющий муж, ранняя смерть, осиротевшие дети… Но внутри нее жил несгибаемый стержень. Катю невозможно было сломить, ее волю не поддавалась давлению.
И Анна Семеновна, с трудом подбирая слова, выплеснула на сестру свою боль: и о разговорах про квартиру, и о Викиных колких обвинениях, и о мучительном молчании.
Катя слушала, не перебивая, в ее взгляде читалось сочувствие и понимание.
– Знаешь, Ань, есть дети, в чьих сердцах горит любовь к родителям. А есть дети, которые любят лишь то, что родители могут им дать. Это разные миры. Совсем разные.
– Но… она же моя дочь… кровиночка…
– И что? Дочь – это не индульгенция на вечное прощение. Она взрослая женщина, которая должна отвечать за свои слова и поступки. Ты не обязана терпеть хамство и неуважение только потому, что когда-то дала ей жизнь.
Анна Семеновна опустила голову, раздавленная этими словами.
– А ты помнишь нашу маму? – вдруг спросила Катя, и в ее голосе прозвучала щемящая ностальгия. – Как она всегда говорила? «Себя терять нельзя». Помнишь?
Анна Семеновна медленно кивнула. Мамы давно не было в живых, но ее слова, выгравированные в памяти, остались незыблемыми. «Себя терять нельзя». Она всю жизнь старалась следовать этому завету матери, но лишь сейчас, в этот горький момент, она, кажется, впервые по-настоящему осознала его глубинный смысл.
Прошел месяц. За ним – второй. Анна Семеновна научилась жить в тишине, в мире молчащего телефона. Она гуляла в парке, наслаждаясь осенним золотом, читала книги, которые долгие годы томились на полках, разбирала старые, пожелтевшие от времени фотоальбомы, погружаясь в воспоминания. Жизнь обрела иной, спокойный, но не менее ценный ритм.
И вдруг, словно гром среди ясного неба, раздался телефонный звонок. Вика.
– Мама. Мы приедем к тебе в субботу. Нам нужно поговорить, – произнесла она отчужденным, настойчивым голосом.
– Хорошо, приезжайте. Я буду ждать.
В субботу они приехали не одни…
Анна Семеновна распахнула дверь. На лестничной площадке застыла троица: дочь с мужем и незнакомец. Мужчина, сохранивший подобие моложавости и лоска, прижимал к боку кожаную папку.
– Мам, это Игорь, Лешин друг, – Вика лучилась фальшивой безмятежностью. – Можно войти?
Анна Семеновна отступила, впуская их. Сердце ее билось сбивчиво, как испуганная птица в клетке – предчувствие густой тенью легло на душу.
Игорь вошел первым, скользнув по комнате цепким, оценивающим взглядом. Стук костяшек по стене прозвучал чуждо и дерзко.
– Планировка удачная, – констатировал он. – Потолки высокие, паркет – да, паркет, конечно, под замену…
– Игорь – риэлтор, – пояснила Вика с напускной легкостью. – Мы подумали, пусть взглянет на квартиру. Чтобы ты понимала, сколько реально можно выручить… денег.
Анна Семеновна смотрела на дочь, словно видела ее впервые – на холодную улыбку, на уверенную, хозяйскую походку по комнате, где каждая вещь дышала ее памятью.
– Вика, – проговорила она медленно, – я уже говорила тебе. Я не продаю квартиру.
– Мам, ну, давай не начинать…
– Нет. Ты, видимо, не поняла. Этот вопрос закрыт.
Алексей откашлялся, словно прочищая горло перед важной речью.
– Анна Семеновна, вы не так поняли. Мы не оказываем давления, просто хотели показать вам перспективы. Игорь сейчас осмотрит, назовет сумму, и вы сами убедитесь…
– Мне не нужна сумма. Мне нужно, чтобы вы ушли, – отрезала Анна Семеновна, плотно сжав губы.
Вика побледнела.
– Мам, ты серьезно?
– Абсолютно.
Анна Семеновна выпрямилась. Ноги дрожали, но в голосе звучала сталь.
– Вы привели в мой дом постороннего человека, чтобы оценить мою квартиру. Без моего согласия, без моего разрешения. Как будто я уже умерла, и вы делите мою жизнь.
– Мам, ну ты сгущаешь краски…
– Нет. Ни капли. Уходите. Сию же минуту. Все трое.
Игорь лишь пожал плечами и, не проронив ни слова, направился к двери. Алексей поплелся следом, что-то ворча в телефон. Вика задержалась.
– Мама, ты совершаешь чудовищную ошибку. Мы ведь хотели как лучше.
– Лучше кому? Себе?
Вика резко развернулась и, хлопнув дверью так, что содрогнулись стекла, вылетела вон.
Анна Семеновна застыла в прихожей, вслушиваясь в затихающие шаги на лестнице. И вдруг, сквозь гулкое эхо лестничного пролета, донеслось: голос Алексея – "Да ладно, это вопрос пары недель. Старуха дожмется".
Старуха дожмется…
Анна Семеновна обмякла, как подкошенная. Прислонилась спиной к стене, сползла на табуретку у вешалки и долго, неподвижно сидела, глядя в пустоту невидящим взглядом.
Вот, значит, как… Вот кто она для них. Старуха, которую надо додавить.
В понедельник Анна Семеновна отправилась к нотариусу.
Бессонные ночи измотали ее. Она мучительно ворочалась в постели, погружаясь в пучину раздумий. Где она оступилась в воспитании? Когда подала им дурной пример? Или Вика всегда была такой, а она, ослепленная любовью, просто не желала видеть?
Нотариальная контора приютилась неподалеку от дома, всего в пятнадцати минутах неспешной ходьбы. Анна Семеновна шла медленно, словно прощаясь с каждым знакомым зданием. Вот булочная, где она покупала Вике пирожные после школы. Вот скамейка, где они сидели, обнявшись, когда Вика поступила в институт – счастливые, полные надежд. Вот дерево, в тени которого Вика впервые произнесла: «Мама, я выхожу замуж».
Столько теплых, трепетных воспоминаний связывало их. И все это вмиг обесценилось одним циничным словом: «дожать».
В конторе царил прохладный полумрак, наполненный запахом ксерокса. Молодая женщина-нотариус внимательно выслушала Анну Семеновну.
– То есть вы хотите составить завещание?
– Да.
– На кого?
– На сестру мою, Екатерину Семеновну. Хочу, чтобы квартира ей досталась. А если она меня не переживет, то ее детям.
Нотариус, не задавая лишних вопросов – сразу видна рука мастера, – лишь скользнула взглядом по лицу Анны Семеновны. Видела она, наверное, всякое на своем веку.
Когда документы были готовы, Анна Семеновна вышла на улицу, где небо затянулось свинцовой пеленой. И все же она ощущала странное, ни с чем не сравнимое облегчение. Словно гора свалилась с плеч, груз, непосильный и многолетний.
Дома она набрала номер Кати.
– Катюш, я завещание составила. На тебя.
В трубке воцарилась тишина, плотная и гулкая.
На другом конце провода сестра, опомнившись, удивленно протянула:
– Ань… ты уверена?
– Абсолютно.
– А как же Вика?
– А Вика считает, что я – старушка, которая вот-вот доживёт своё. Это цитата, кстати.
Катя шумно выдохнула.
– Господи. Ань…
– Не жалей меня. Я почти в порядке. Даже хорошо мне стало как-то… легче, вернее.
Через неделю Вика явилась без предупреждения, словно вихрь.
Анна Семеновна открыла дверь и увидела дочь – бледное лицо, обведенное багровыми тенями от бессонных ночей.
– Мама, можно войти?
– Входи.
На кухне Вика опустилась на свой привычный стул и долго молчала, сжимая руки в замок. Потом заговорила торопливо, надтреснутым, почти чужим голосом:
– Мама, прости. Я… мы были неправы. Мы с Лешей оба погорячились. Ты же понимаешь, нам сейчас тяжело, время такое… нервы ни к черту. Но мы тебя любим. Правда, любим.
Анна Семеновна слушала, не перебивая ни словом, ни жестом.
— Давай забудем об этом? Словно ничего и не было. Ну, мамочка… Ты же у меня одна, единственная, и я не переживу, если потеряю тебя.
Раньше эти слова мгновенно растопили бы сердце Анны Семеновны. Она бросилась бы обнимать дочь, утопая в слезах прощения и всепонимания. Материнский инстинкт – эта великая, всепоглощающая сила.
Но теперь в ней что-то надломилось.
— Вика, — произнесла она ровным голосом, — я слышала ваш разговор с Алексеем на лестнице. О «старушке, которая дожмется». Ты ведь знаешь, он так меня называл.
Вика словно окаменела.
— Да это… он пошутил, мам, ну что ты? Ты же знаешь Лешу, он иногда…
— Он не шутил. И ты прекрасно это понимаешь.
Вика отвела взгляд.
— Мам, ну я же не могу отвечать за каждое его слово.
— Но ты потакаешь ему во всем. И ты привела в мой дом покупателя, хотя прекрасно знаешь, что я не собираюсь продавать квартиру.
— Это был просто риэлтор, мам! Обычная консультация!
— Консультация о продаже моей квартиры, которую я не планирую продавать.
Вика резко вскочила.
— Мама, да хватит тебе! Сколько можно терзаться? Я уже говорила, мы просто хотели помочь! Да, возможно, мы действовали неуклюже, но ведь намерения у нас были чистые!
— Чистые намерения, Вика, не подразумевают фразу «старушка дожмется».
Вика замолчала, устремив взгляд в одну точку на окне, словно в омут раздумий.
— Ты никогда меня не любила, — выпалила она вдруг, и слезы заблестели в глазах. — Никогда.
Анна Семеновна молчала. Эти слова она слышала не впервые. Раньше они неизменно ранили ее в самое сердце. Но сейчас – нет. Сейчас она видела перед собой не маленькую, обделенную любовью девочку, а взрослую женщину, которая отчаянно пытается манипулировать.
— Вика, — тихо сказала она, — я любила тебя так, как умела. Работала не покладая рук, чтобы у тебя было все самое лучшее. Отдавала тебе все до последней капли. Возможно, я была не идеальной матерью. Но я никогда не была холодна к тебе, и ты это знаешь.
– Нет! Не знаю!
– Раз так, тогда тебе здесь не место. В моем доме.
Вика словно окаменела.
– Что?
– Уходи. Прошу тебя.
– Ты… ты выгоняешь меня?
– Я прошу тебя уйти.
Вика смотрела на Анну Семеновну с ошеломлением, в глазах – растерянность, смешанная со злостью. Резко схватила сумку и, хлопнув дверью, исчезла.
Анна Семеновна не проронила ни слезинки. На этот раз – нет.
О Вике Анна Семеновна старалась не вспоминать. И новостей будто и не ждала – ни звонков, ни вестей. Пустота. Гнетущая тишина.
И вот, в начале декабря, словно гром среди ясного неба – звонок сестры.
– Ань, ты сейчас сядь. Твоя Вика с Алексеем разводятся.
– Что? Не может быть…
– Да точно тебе говорю! Соседка их бывшая проболталась – случайно встретились. Говорит, там такой скандал был! Оказывается, он давно ей изменял. А она узнала и… В общем, он вещи собрал и был таков, квартиру они съемную потеряли – платить нечем…
Анна Семеновна слушала, не перебивая.
– Ань, ты хоть здесь? Живая?
– Да, Катюш. Здесь я.
– Знаешь, я даже не знаю, зачем тебе это рассказываю… Может, и зря. Но подумала, что ты должна знать.
– Спасибо, Катенька.
Она положила трубку и долго стояла у окна, неподвижно, как изваяние. Тополь за стеклом устало качал оголившимися ветвями. Скоро зима, и он замрет в ледяном безмолвии, станет голым и суровым. А весной… весной снова оживет, покроется нежной зеленью. Такова жизнь. Вечный круговорот.
Анна Семеновна не чувствовала злорадства. Но и жалости к Вике, почему-то, тоже не было. Лишь тихую, смиренную констатацию факта.
Вика возникла на пороге за три дня до Нового года, словно запоздалая тень.
Анна Семеновна распахнула дверь и увидела дочь – осунувшуюся, измученную, без следа косметики на лице, кутающуюся в поношенное пальто. Рядом замер чемодан на колесиках, словно усталый зверь, готовый рухнуть к ногам.
– Мама… Мамочка, мне некуда идти. Мы с Лешей… всё. Развод. Снимать квартиру – неподъемно. У подруги… больше не могу… Можно я у тебя немного поживу? Это ненадолго, пока не… встану на ноги.
Анна Семеновна вглядывалась в дочь, будто пытаясь разглядеть сквозь наслоения лет ту, прежнюю. В глаза, покрасневшие и потухшие. В руки, побелевшие от напряжения, вцепившиеся в ручку чемодана. В дрожащие губы, тронутые тенью былой красоты.
Она помнила ту девочку. Маленькую, хрупкую, с солнечными косичками, заплетаемыми с любовью. Девочку, бегущую навстречу с радостным криком: «Мамочка!», девочку, прятавшуюся под ее теплым крылом, когда ночные кошмары крались в детскую спальню. Ту девочку, которую она любила больше всего на свете.
Но та девочка исчезла, словно дымка.
И на ее месте выросла женщина, безжалостно называющая ее «старой калошей», плетущая сети манипуляций, переписывающая историю их общего детства, обвиняющая в равнодушии и черствости.
Анна Семеновна застыла в дверном проеме, предвидя будущее, словно дурной сон. Если она сейчас откроет дверь шире… Вика войдет внутрь, захватив с собой бремя обид и разочарований. Сначала – «ненадолго», потом – навсегда. Будет жить, есть, дышать ее воздухом, занимать ее пространство – и незаметно, исподволь начнет давить. Сначала – мягко, как кот, крадущийся к сметане, потом – все настойчивее и жестче. «Мама, ну зачем одной тебе две комнаты?». «Мама, отпиши мне долю, мы же семья, родная кровь». «Мама, ты всегда была несправедлива ко мне!». И колесо обид и упреков закрутится вновь, погребая под собой остатки хрупкого мира.
— Нет.
— Вика, — голос Анны Семеновны был тих и полон какой-то обреченной печали, — мне искренне жаль, что все так обернулось. Правда, жаль.
— Так ты меня пустишь?
— Нет.
В глазах Вики плеснулось недоумение, словно она не расслышала, не поверила.
— Что значит — нет?
— Это значит — нет. Я не позволю тебе поселиться здесь.
— Мама… Ты шутишь?
— Ничуть.
— Но я же твоя дочь! Мне некуда идти! Ты хочешь выставить меня на улицу?!
— У тебя есть друзья. Коллеги. Ты взрослая женщина, найдешь выход.
— Мама!!!
Вика шагнула вперед, но Анна Семеновна осталась неподвижна, словно каменная.
— Вика, помнишь, ты говорила, что я никогда тебя не любила? Что думала только о себе. Что я была плохой матерью. Я долго размышляла над этим. Искала оправдания в себе. И знаешь, что поняла? Я была хорошей матерью. Не идеальной, таких не существует. Но хорошей. Я отдала тебе все, что могла. А ты… Твой муж называл меня старой развалиной, которая скоро отправится на тот свет, и ты молчала.
— Это был Леша! Не я это говорила!
Вика зарыдала, комкая в руках подол платья.
— Мама, прости… Я, наверное, ошибалась… Я все осознаю теперь… Я изменилась…
— Возможно. Но как я могу доверять тебе после всего, что было?
— Значит, ты никогда меня не простишь?
Анна Семеновна замолчала на мгновение, словно собираясь с духом.
— Я не питаю к тебе злобы. Но жить со мной ты не будешь. И эта квартира… Теперь она завещана Кате. Ты должна знать об этом.
Вика отступила, и лицо ее вмиг стало мертвенно-бледным.
— Ты… Что ты наделала? Ты лишила меня наследства?
— Я распорядилась своим имуществом так, как посчитала нужным.
— Из-за чего?! Из-за одной фразы Леши?! Мама, это же безумие! Ты не в себе!
— Это не из-за одной фразы, Вика. Это из-за всего. Из-за вашего поведения в последний год. Из-за того, что я была для вас не матерью, а старухой с квартирой, которую вы мечтали прибрать к рукам.
Вика застыла в дверном проеме, и Анна Семеновна видела, как в ее глазах бушует вихрь эмоций: злость сменяется отчаянием, отчаяние — растерянностью.
— Мама, ну пожалуйста…
— Нет, Вика.
— Умоляю…
— Прощай.
И Анна Семеновна захлопнула дверь, словно захлопнула и саму жизнь дочери.
Она замерла в прихожей, вслушиваясь в тишину, как будто в глухой колодец. Ждала – взрыва рыданий, отчаянного стука, мольбы. Но тишина звенела в ушах, давила на плечи. Потом послышались шаги, тихие, обреченные, словно похоронный марш по ее материнскому сердцу. Затем – глухой перекат колес чемодана, спускавшегося по лестнице, отсчитывающий последние секунды их былой близости.
Потом – пустота.
В памяти всплыло мгновение, словно выхваченное лучом света из темноты забвения: она качает маленький теплый сверток, прижимая его к груди, и слезы счастья обжигают щеки. Как же сложилась жизнь? Где тот светлый путь, что она видела тогда? Где те надежды? Все могло быть иначе, шептала она беззвучно. Могло ли?
Но случилось то, что случилось. Необратимо.
Терзает ли ее совесть? Жалеет ли она о принятом решении?
Нет. Желеть было некогда.
Анна Семеновна машинально отодвинула чашку, чай давно остыл, как и ее надежды. Она посмотрела в окно. Снег все падал и падал – тихий, белый, безжалостный. Он засыпал прошлое, словно пытаясь стереть следы. Скоро Новый год, праздник новых надежд. Скорее всего, она встретит его одна, в окружении призраков прошлого. Может быть, посетит сестру, чтоб хоть как-то заглушить тоску. А дочь… Дочь должна заплатить за свои ошибки. Должна понять. Должна стать сильной. Хотя бы для себя самой.