Перед началом отпевания Савелий неожиданно поймал себя на том, что волнуется. Обычно такие службы проходили для него ровно и почти автоматически — слова молитв ложились на язык без усилий, мысли были чисты и спокойны.
Но сегодня его одолевала непонятная тревога. Она сидела где-то глубоко, глухо пульсируя под рёбрами, будто предупреждая о чём-то важном и неотвратимом. Савелий попытался отмахнуться от этого чувства, сосредоточиться, но вместо этого память, словно не спрашивая разрешения, унесла его назад — в ту жизнь, о которой он старался не вспоминать без нужды.
Путь к алтарю для Савелия не был предопределён свыше. В его биографии не находилось ни единого штриха, который можно было бы принять за намёк на духовное призвание: ни благочестивого детства, ни религиозных поисков, ни особой тяги к храму. Он вырос в обычной семье и верил не в чудеса, а в порядок и здравый смысл.
«Если делать своё дело честно, все будет в порядке», — любил повторять он, не подозревая, насколько хрупкой окажется эта формула.
Ни он сам, ни люди, знавшие его много лет, не могли бы вообразить, что судьба однажды сделает столь резкий и беспощадный вираж, превратив упрямого, приземлённого оперативника в служителя Господа.
В конце девяностых — начале нулевых Савелий носил форму и служил в розыске. Время было мутное: страна вроде бы выбралась из откровенного хаоса, но шлейф девяностых всё ещё тянулся за каждым серьёзным делом — в виде старых связей, полукриминальных «решал» и кабинетов, где вопросы решались не протоколами, а намёками. Савелия считали сильным следователем — цепким, внимательным к деталям, умеющим дожимать, когда другие опускали руки.
— Ты бы поосторожнее, — как-то сказал ему коллега, закуривая у служебного входа. — Тут не все любят, когда слишком усердствуют.
— Кто-то должен делать работу, — сухо ответил Савелий и ушёл, даже не обернувшись.
Он не брал конвертов, не «терял» протоколы и не умел закрывать глаза на очевидное. Именно это и сделало его чужим среди своих. Коллеги сторонились, начальство морщилось: слишком принципиальный, слишком неудобный. Он уже успел заработать репутацию человека, который способен развалить «красиво выстроенную схему».
Всё обострилось, когда Савелию досталось одно, на первый взгляд, обычное экономическое дело — цепочка фирм-однодневок, вывод средств, странные пожары и слишком уж своевременные самоубийства бухгалтеров. Чем глубже он копал, тем отчётливее понимал: за сухими цифрами стоят не просто жадные дельцы, а люди, привыкшие решать вопросы силой и не знающие слова «стоп». Предупреждения сначала звучали вежливо, почти по-дружески.
«Ты хороший специалист, Савелий. Не лезь туда... тебя просто раздавят», — сказал ему однажды незнакомый голос в трубке.
Потом предупреждения закончились, уступив место прямым угрозам. Савелий же наивно полагал, что там, где интересы ограничиваются деньгами, до крови всё-таки не дойдёт — не те времена.
Отрезвление пришло слишком поздно. На кону стояли баснословные суммы и слишком влиятельные имена. Но вера в незыблемость справедливости и в закон, в который он всё ещё упрямо верил, ослепляла его сильнее любого страха.
Развязка наступила в тот день, когда Савелий наконец вычислил организатора всей преступной схемы. Картина сложилась внезапно — словно последняя деталь встала на место с сухим щелчком. Имена, счета, связи, подставные лица — всё выстроилось в ясную и пугающе логичную цепь. Раздался звонок. В трубке раздался вкрадчивый, металлический голос, лишённый малейших эмоций:
— В этой жизни у каждого есть свой якорь. Для одних это капиталы, для других — родные люди. В нашем случае речь идёт о деньгах, а в твоём — о семье.
Голос сделал едва заметную паузу, давая словам осесть.
— Учти: если мы лишимся своего, ты безвозвратно потеряешь своё.
Савелий сжал трубку так, что побелели пальцы. В груди вспыхнул благородный, почти подростковый гнев — тот самый, что когда-то привёл его в профессию.
— Не тебе меня пугать, — бросил он и резко оборвал разговор, чувствуя себя победителем, человеком, который только что посмотрел злу в лицо и не дрогнул.
Ему казалось, что он выдержал главный экзамен.
Триумф длился несколько часов. После обеда он официально доложил о раскрытии дела, наблюдая, как вытягиваются лица в кабинете начальства. Казалось, ещё немного — и справедливость восторжествует окончательно. Но вечером, уже собираясь домой, раздался ещё один звонок. Голос на том конце был сухим, безличным, выученным до автоматизма.
Сообщили, что его жена и сын были у6uты прямо на детской площадке.
Дальше время словно сломалось. Мир утратил цвета и звуки, превратившись в плотный, вязкий серый туман, в котором невозможно было ни дышать, ни думать.
Память сохранила лишь один обрывок, вырванный из реальности: он мчится на предельной скорости туда, где, как ему казалось, скрывается виновник его краха. Асфальт блестит, фары выхватывают из темноты поворот — слишком резкий, слишком поздний.
Руль вырывается из рук, и машина, потеряв управление, вылетает в кювет. Очнулся он уже в больнице. Из её стен Савелий вышел лишь спустя три месяца — физически живой, но внутренне полностью опустошённый.
Первой его встретила тёща. Она даже не попыталась скрыть горечь и злобу, словно копила их всё это время.
— Ну и кому теперь сдалась твоя хвалёная правда? — бросила она, не глядя ему в глаза.
Ответить было нечего.
После этого Савелий начал топить горе в бутылке. Сначала — чтобы уснуть, потом — чтобы не просыпаться трезвым. Он опустился на самое дно: ночевал в подворотнях, терял документы, просыпался с незнакомыми лицами и молил лишь об одном — чтобы всё это наконец закончилось. Просил скорой смерти, как о милости. Именно в таком состоянии, за церковной оградой, его и нашёл отец Василий.
Целый месяц Савелий прожил под его кровом. Без расспросов и упрёков. Долгие вечерние разговоры, в которых больше молчали, чем говорили, и тяжёлый физический труд — заготовка дров, расчистка снежных завалов, работа до изнеможения — постепенно возвращали его к жизни. Тело уставало, но голова впервые за долгое время становилась тише. Именно тогда, среди скрипа лопаты и запаха свежих поленьев, он принял решение навсегда оставить мирскую суету.
С тех пор миновало семь лет. Уже три года Савелий сам носит рясу. Его нынешнее служение — это не только молитва и обряды, но и постоянная готовность подставить плечо любому нуждающемуся, помогая не только словом, но и делом. Он хорошо знал, как выглядит дно, и потому безошибочно узнавал тех, кто оказался там.
Не единожды он вытаскивал из канав таких же неприкаянных душ, каким когда-то был сам: отогревал, кормил, давал кров. Не все выдерживали путь обратно, но то, что хотя бы немногие находили в себе силы вернуться к нормальной жизни, Савелий считал своей главной личной победой — тихой, незаметной и потому особенно ценной.
— Отец Савелий, всё готово, люди ждут, — прервал его раздумья голос прихожанки.
— Хорошо, через десять минут начну. А нельзя ли как-то ускорить процесс? — женщина, стоявшая перед ним, смотрела с нескрываемым нетерпением.
Савелий с сомнением оглядел её. Для матери погибшего парня она выглядела чересчур молодо — скорее всего, мачеха.
— Ступайте, я скоро присоединюсь, — ответил он, провожая её взглядом.
Дамочка усердно терла сухие глаза платочком, имитируя скорбь, но при этом явно торопилась поскорее покончить с формальностями.
«Странно, а где же глава семейства?» — промелькнуло в голове.
Судя по нарядам присутствующих, семья была из весьма обеспеченных кругов. Впрочем, Савелий тут же одернул себя: его задача — проводить душу в последний путь, совершить обряд, а мирские тайны его больше не касались.
Однако необъяснимая тревога не давала покоя. Он вошел в храм и смешался с толпой, состоявшей в основном из молодежи, стараясь оставаться незаметным в последних рядах. У самого гроба, почерневшая от горя, сидела девушка — невеста или близкая подруга. Она не просто плакала, она находилась в состоянии глубочайшего шока, едва удерживаемая под руки такими же заплаканными подругами.
Савелий вновь отыскал глазами ту нетерпеливую особу. Теперь она стояла рядом с холеным молодым человеком, который по-хозяйски обнимал её за талию. Женщина со злостью поглядывала на циферблат часов.
— Смотри, какая наглость, она и сюда своего хахаля притащила, — донесся до священника шепот стоящих впереди парней.
— Да уж, чего от неё еще ждать. Понятно ведь, что Пашка не просто так разбился. Знаешь что-нибудь? — тихо спросил второй. — Если бы... Но в завещании его отца четко прописано: эта стерва остается опекуном и распоряжается деньгами лишь до тех пор, пока пацан не женится. Думаешь, он случайно погиб всего за две недели до свадьбы?
Савелий непроизвольно напрягся, внутри него на мгновение проснулся следователь, привыкший связывать улики в единую цепь. Но он тут же подавил этот импульс, напомнив себе, что те времена остались в прошлой жизни. Теперь его делом было лишь упокоение душ.
— А может, всё-таки в органы заявить? — прошептал один из парней.
— И что ты им скажешь? Забыл, под чьим крылом она ходит? Любовничек её — не абы кто, а племянник нашего мэра.
— Вот же дрянь... — второй сплюнул. — Пашка ведь нутром чуял неладное. За неделю до того случая я сам слышал, как Катя в слезах умоляла его бросить эту затею. А он только отмахивался, мол, пока не вытащит этих гадов на свет божий, не успокоится. Но я голову даю на отсечение — он копал под свою «любимую» мачеху...
Дальше они ушли в дом, и разговор оборвался...
Савелий невольно прикрыл глаза. В этом подлунном мире ничего не менялось. Те же декорации, та же беспросветная ложь и равнодушная жестокость. На мгновение он даже ощутил горькое удовлетворение от того, что когда-то решил отгородиться от этой грязи церковными стенами. Но странная тревога, пульсирующая в висках, не отпускала.
Женщина у гроба заметно дергалась, и Савелий решил, что пора начинать. Однако что-то внутри сопротивлялось. Казалось, за этой тишиной скрывается какой-то незавершенный аккорд, словно усопший не готов был уйти просто так. Глядя на покойного — совсем еще мальчишку, которому едва исполнилось двадцать пять, — Савелий хотел уже занять свое место у аналоя, как вдруг тишину прорезал вскрик.
Девушка, до этого застывшая в немом горе, внезапно рванулась вперед и пластом рухнула на пол. Вокруг поднялась суета, кто-то бросился за нашатырем. Мачеха тут же оказалась рядом, но в её глазах не было ни капли сострадания.
— Катерина, кончай этот дешевый театр! — её резкий голос хлестнул по нервам присутствующих и эхом отразился от высокого свода храма.
Савелий мягко, но уверенно перехватил её руку.
— Прошу вас, умерьте тон. В доме Божьем так не разговаривают.
— Что вы себе позволяете? — женщина обернулась к нему, кипя от негодования. — Начинайте уже, хватит тянуть время!
— Простите, но если обряд буксует, значит, душа человека еще держится за этот мир, имея здесь незаконченные расчеты.
— Что за средневековый бред вы несете? Какая еще душа? Оставьте свои проповеди и делайте, что положено! — огрызнулась она.
Пока девушку бережно усаживали на стул, Савелий опустился перед ней на корточия.
— Как вы, дитя моё? — тихо спросил он. Она медленно подняла на него взгляд, и священник содрогнулся. Он видел многое за годы службы и в церкви, но такой концентрированной, душевной боли ему встречать еще не приходилось. Её глаза были не просто полны слез — они были одной сплошной, не заживающей раной.
Голос Савелия смолк, и над прихожанами повисла тяжелая пауза. Он стоял, низко склонившись над телом, и не двигался. Тишина затягивалась, становясь почти осязаемой.
В глазах Кати, устремленных на него, промелькнула искра иррациональной веры: а вдруг сейчас случится невозможное и Паша очнется?
Она вновь и вновь прокручивала в голове последние месяцы. Когда они встретились, отец Павла уже был прикован к постели. Смерть не смотрит на счета в банках — она пришла за ним, несмотря на лучшие клиники мира.
«Свадьба — твой единственный щит, — шептал умирающий сыну. — Только став мужем, ты будешь в безопасности».
Тогда Паша лишь горько усмехался, не понимая, какая угроза может нависнуть над ним, но сегодня Катя осознала: старик знал, о чем предупреждал.
— Сколько можно ждать? Начинайте! — Визгливый окрик мачехи разрушил момент. Она нервно теребила платок, метаясь взглядом по залу.
Савелий чувствовал, как внутри него просыпается давно забытый азарт ищейки. Любой другой увидел бы перед собой лишь скорбное лицо юноши, но наметанный взгляд бывшего следователя зацепился за микроскопическую деталь. На щеке покойного, прямо у края челюсти, он заметил едва уловимый залом.
Это была маска — сложнейшее изделие из высококачественного силикона, имитирующее человеческую кожу до мельчайших пор. В своей прошлой практике он сталкивался с подобным лишь однажды. Такой реквизит невозможно просто купить; он создается в закрытых мастерских для профессионального грима, но сейчас этот фальшивый слой начал медленно отслаиваться.
Священник оказался в ловушке между долгом и открывшейся правдой. Он понимал: нужно продолжать обряд, но осознание того, что в гробу лежит не тот человек, за кого его выдают, парализовало его. В этом мире, где маски носят не только живые, но и мертвые, правда вновь требовала выхода, как бы глубоко он ни пытался её спрятать под церковным облачением.
Взгляд девушки, полный невыносимой муки, заставил Савелия окончательно отбросить сомнения. Пусть сейчас он был облачен в рясу, а не в китель, совесть не позволяла ему завершить обряд над той ложью, что покоилась в гробу. Он решился.
Под изумленными и испуганными взглядами прихожан священник протянул руку к лицу усопшего. Пальцы зацепили тонкий край, и Савелий резким движением сорвал силиконовую оболочку. Толпа вскрикнула от ужаса: под маской Павла скрывался совершенно посторонний мужчина лет тридцати, чья внешность выдавала человека, давно опустившегося на дно жизни.
В ту же секунду мачеха и её спутник, почуяв провал, рванулись к выходу. Но не успели они коснуться дверных ручек, как тяжелые створки храма распахнулись сами собой. В мощном потоке дневного света, бившего с улицы, возник силуэт того самого юноши, чье имя только что поминал Савелий. Голова Павла была плотно забинтована, но он стоял на ногах уверенно. За его спиной замерли люди в форме.
— Здравствуй, матушка. Не на чтение ли завещания так торопишься? Боюсь, торжество придется отложить, — негромко, но отчетливо произнес «покойник».
Глядя на его повязки, Савелий мгновенно восстановил картину: покушение действительно было, но чудом не достигло цели. Катя, увидев Павла, начала медленно оседать на пол. Священник едва успел подхватить её, не дав упасть на каменные плиты.
— Скорее, вынесите её на свежий воздух! — скомандовал он подоспевшим друзьям девушки.
В это время у входа разыгралась безобразная сцена. Мачеха задыхаясь от ярости и страха, накинулась на своего сожителя:
— Да что же ты стоишь столбом? Делай же что-нибудь, идиот!
Мужчина в ужасе отшатнулся от неё.
— Я? С ума сошла? Сама кашу заварила, сама и расхлебывай, я в твои игры больше не играю!
— Твоя идея была! — закричала она, бросаясь на него с кулаками. — Ты божился, что всё пройдет гладко и мы останемся при деньгах!
— Да я вообще первый раз об этом слышу! — огрызался тот, пытаясь увернуться от ударов.
Савелий с отвращением отвернулся. Правоохранители быстро пресекли потасовку, уводя скандалящую пару прочь.
— У вас будет достаточно времени в камере, чтобы решить, кто из вас виноват больше, — бросил им вслед Павел.
Его взгляд метался по залу, пока не остановился на невесте.
— Катя! Девушка, едва придя в себя, бросилась к нему. Павел крепко прижал её к себе, шепча:
— Прости меня, родная... Пришлось затаиться и срочно уехать в столицу, иначе бы меня точно добили. Ты же понимаешь, что от наших правоохранителей ждать честного расследования было бессмысленно. Но я и в страшном сне не предполагал, что они решатся на такой спектакль с моими похоронами, — тихо произнес Павел, обнимая Катю.
Савелий выждал паузу и негромко спросил:
— Как теперь поступим с этим?
Павел перевел взгляд на рабочих из похоронного бюро, которые последние пять минут стояли как вкопанные, не в силах закрыть рты от изумления.
— Ваши услуги оплачены сполна, — обратился он к ним. — Нужно довести дело до конца: отпеть этого человека и предать его земле. Разумеется, если у присутствующих здесь господ офицеров нет возражений. Единственное условие — уберите с креста табличку с моими данными.
Незнакомца, оказавшегося бездомным, которого преступники использовали как декорацию, отпели и похоронили лишь на следующие сутки. Совершая обряд над телом этого неприкаянного странника, Савелий окончательно осознал: это его последнее служение в качестве священника.
Мир за церковной оградой тонул в несправедливости, и он больше не мог просто наблюдать за этим из тишины алтаря. Ровно через день он сложил свои полномочия и вышел за ворота.
Чувство было странным — понимать, что теперь он вернется под эти своды лишь как обычный прихожанин.
— Савелий! — окликнул его мужской голос. Он обернулся и узнал одного из тех, кто вчера сопровождал Павла. Теперь мужчина был в гражданском.
— Сергей, если память мне не изменяет?
— Всё верно, — кивнул тот.
— Когда-то вы учили меня азам следственной работы. Нам нужно серьезно поговорить.
— О чем же?
— Ситуация такова: городской отдел ждет тотальная чистка и реорганизация. Нам катастрофически не хватает людей со стальным хребтом, которых невозможно купить или запугать. Я в курсе вашей личной трагедии и искренне вам соболезную, но я пришел просить вас вернуться в строй.
Савелий едва заметно усмехнулся, глядя на старого знакомого.
— Знаешь, тут за углом есть одна забегаловка с ужасно вредной едой. Давно мечтал нарушить пост чем-нибудь приземленным.
— Считайте, что я вас пригласил, — улыбнулся Сергей.
Прошел месяц. В дверь новой квартиры Савелия позвонили. На пороге стояли Павел и Катя, светящиеся от счастья.
— Простите за беспокойство, — начал парень. — Пришлось задействовать все старые связи отца, чтобы выяснить ваш новый адрес.
— Ну, раз нашли, значит, дело важное. Что-то стряслось?
— Напротив, — Катя протянула ему конверт.
— Мы пришли лично позвать вас на нашу свадьбу.
Савелий на мгновение задумался, поражаясь тому, как стремительно жизнь начала подбрасывать ему один крутой поворот за другим. Заметив его замешательство, Катя нахмурилась:
— Только не вздумайте искать повод, чтобы отказаться!
— И в мыслях не было, — ответил он с теплотой. — Обязательно приду. В конце концов, должен же кто-то дать вам свое благословение.