Ты мне напоминаешь бездомного.
Любой человек когда-то обязательно имел свое место. Не может быть так, что он появился сразу одиноким на улице. Не могу представить человека, всегда бывшего в поиске дома. Просто вот таким, сидящим и просящим милостыню. Тащащим какие-то пакеты с мусором или катящим их в тележке.
Его ележка — это и костыль, и тюрьма. Она даст опору, в нее можно сложить все свое «имущество», но она же определяет маршрут: не везде пройдешь, с ней не побежишь, ее нельзя бросить. Тащишься с ней еле-еле, а без нее уже забыл как.. Разве не так же с внутренним багажом? Вспоминаю привычные убеждения, травмы, роли или незавершенности — это та самая тележка. Так и тащишь ее за собой, жалуешься на тяжесть, но цепляешься за ручку крепкой хваткой обветренных кистей, потому что без нее кажется, что ты — никто. Бездомный без тележки теряет «все», что имеет. Человек без своего привычного «я» впадает в панику. И поэтому продолжают «бездомные» ее тащить, даже если колесо скрипит и колея ведет в никуда.
Бездомные с пустым, чисто механическим интересом разгребающют отходы в мусорных баках. С морщинистым зловонным телом, облаченным в лохмотья. Он вечно что-то ищет или сидит, вероятно, набираясь сил, чтобы продолжить поиск. Что у него на уме?
Как-то слышал бормотание бездомных. Собираясь в кучки, они даже о чем-то общаются. Ругаются из-за мусора, делят его между собой. Как они понимают ценность? Как установлен курс мусора на фондовом рынке отходов? Когда они договорились об этом или все происходит интуитивно, а каждый по отдельности ориентируется только по своему курсу ценности?
А что, если их «мусор» — лишь наиболее грубая, осязаемая форма того, что таскаем в своих пакетах мы все? Они копят обертки, бутылки, куски картона — вещи, чья первоначальная функция исчерпана, но которым они в отчаянии приписывают новую ценность: обменять на еду, на тепло, на забытье. Разве мы не делаем то же самое? Не тащим ли в своих «тележках» статусы, одобрение, воспоминания о старых обидах, идеи о том, «как должно быть» — весь этот психический и социальный мусор, чья истинная полезность давно исчезла, но расстаться с которым страшно. Страшно опустеть. Страшно оказаться в здесь и сейчас со своим настоящим. Тележка — как отражение души, загроможденной хламом, которая теперь называется жизнь.
У одного бездомного мусора может быть больше, а другой, возможно, думает о том, что в следующий раз ему точно повезет, и мусорный бак, который он обнаружит, окажется нетронутым его приятелем ранее. А третий ждет, пока уснет первый, чтобы стащить у него его мусор, но все они в тайне мечтают обладать им. Однако они продолжают держаться вместе. Вероятность найти то, что они ищут, выше, если держаться вместе. А может быть, просто спать теплее. Спутаны материальные и духовные, существенные и нет, свои и чужие ценности.
Когда они о чем-то общались, я не смог разобрать их слов. Понимают ли они друг друга в беседе или каждый говорит сам с собой, а действия происходят произвольно, и иногда одно может подойти другому, и кажется, что они взаимодействуют?
Их бормотание, которое я не могу разобрать — это и есть честный язык или пустые звуки? Язык для сделки и притворства или чистое звуковое сопровождение внутреннего процесса? Все ли «домашние», лучше понимают друг друга? Мы говорим полными, сложенными предложениями (в лучшем случае), но так часто это лишь ритуальное бормотание, чтобы заполнить тишину, чтобы подтвердить свое присутствие здесь, в общей «кучке». Мы делим не мусор из баков, а новости, мнения, сплетни — и так же ревниво следим, чтобы наша доля внимания не была украдена. И так же, в конечном счете, каждый говорит в пустоту, надеясь, что эхо будет похоже на ответ.
Есть ли у них своя культура?
Знает ли он, что бездомный? Или это уже настолько обыденно, что задумываться об этом не имеет никакого практического смысла?
Совершает ли бездомный попытки вернуться домой? Почему он не найдет себе новый? В какой момент жизни он решил оставить эти попытки? Или иногда перед сном в очередном переулке он грезит о том, что однажды его путь окончится и он окажется дома?
Каким он был в детстве?
Может быть, именно эти вопросы и есть тайный компас, который он ищет в своем пакете. Не адрес, не ключ, а память о том, что когда-то был другой способ жить — не в поиске, а в бытии. Этот вопрос, возможно, и есть тот самый забытый внутренний «добрый волшебник», который не дает окончательно уснуть на холодной земле. Потому что пока жива память о том, что «было иначе», жива и та неуловимая надежда.
И тогда вся эта странная, трагическая и абсурдная жизнь с ее мусорными курсами и войной за тепло — это не конец. Это бессознательный ритуал поиска утраченного «рая». Но парадокс в том, что волшебник, способный указать путь, живет не снаружи, а внутри. И первый шаг к нему — перестать искать «дом» вовне, а начать прислушиваться к тому, кто его ищет. Более того, ему еще предстоит овладеть своим волшебством, а это гораздо сложнее чем полагаться на другого, которому приписаны свои волшебные качества. А другой предписывает их тебе?
И в этот момент, глядя на тебя, я понимаю: твоя бездомность — не приговор. Если попробовать посмотреть на это как странничество. А странник — это уже не жертва, а искатель. Ты катишь свою тележку, я несу свой пакет. Ты бормочешь себе под нос, я веду внутренний диалог. Мы ищем разный мусор, чтобы обменять его на минуту тепла и забвения. Но мы ищем. Всегда ищем.
И поэтому, глядя на тебя, я вижу не другого. Я вижу то самое «нечто, что никогда не было бездомным» — эту вечную, неутолимую жажду найти, которая горит даже в самых потухших глазах.
Ты мне напоминаешь бездомного. Ты мне напоминаешь меня.