Три месяца подряд я просыпалась от одного и того же звука. Скрип двери. Шаркающие шаги. Лязг мусоропровода. Ровно в шесть утра. Как по будильнику.
Сначала я просто злилась. Потом начала подозревать. А когда узнала правду, пожалела, что вообще начала копать.
Людмила Петровна жила напротив, в квартире 47. Женщина лет шестидесяти, всегда в выцветшем халате, всегда с пакетом в руках. Мы здоровались в лифте, изредка обменивались парой слов о погоде. Обычная соседка-пенсионерка, каких миллионы.
Но этот мусор сводил меня с ума.
Я работаю удалённо, просыпаюсь обычно к девяти. И вот эти утренние концерты в коридоре превратили мою жизнь в ад. Я пробовала затычки для ушей — не помогало. Пробовала ложиться раньше — всё равно просыпалась от скрипа её двери.
— Людмила Петровна, — остановила я её однажды в подъезде, — может, вы могли бы выносить мусор попозже? Хотя бы в восемь?
Она посмотрела на меня так, будто я предложила ей убить кого-то.
— Нет, — коротко ответила она. — Я должна в шесть. Каждый день в шесть.
— Но почему именно в шесть?
— Потому что так надо.
И ушла, прижимая к груди свой вечный пакет.
Я решила, что она просто вредная старуха. У нас в доме такая была на третьем этаже — включала дрель в семь утра по выходным, потому что считала, что молодёжь слишком много спит.
Но через неделю я заметила странность.
Мусор. Его было слишком много для одинокой пенсионерки.
Каждый день, ровно в шесть утра, Людмила Петровна выносила большой чёрный пакет. Туго завязанный. Тяжёлый — это было видно по тому, как она его несла.
Я живу одна, выношу мусор раз в три дня, и то маленький пакетик. А тут пожилая женщина каждое утро тащит мешок, который явно весит прилично.
— Слушай, а что она там хранит? — спросила я у соседа Антона, курившего на лестничной площадке.
Он затянулся и пожал плечами.
— Людка? Да кто ж её знает. Странная она. Уже лет пять так — каждый день в шесть утра как на работу выходит с этим пакетом.
— Пять лет?!
— Ага. Я тут с самого новоселья, семь лет. Первые два года её вообще не было видно, а потом началось. Мусор, мусор, мусор.
Любопытство съедало меня заживо. Я начала специально просыпаться в шесть, подглядывать в глазок. Людмила Петровна выходила с пакетом, шла к мусоропроводу, бросала его туда. Иногда задерживалась, стояла, прислонившись к стене. Один раз я видела, как она плакала.
Тогда-то я и решила проследить за ней.
В субботу я встала в половине шестого, оделась и спряталась в нише у лестницы. В шесть ноль-ноль дверь квартиры 47 открылась. Людмила Петровна вышла с пакетом, дошла до мусоропровода, выбросила мусор. А потом не пошла обратно в квартиру.
Она спустилась вниз по лестнице.
Я пошла за ней, стараясь не шуметь. Сердце колотилось так, что я боялась — она услышит. Но Людмила Петровна шла, не оглядываясь. Вышла из подъезда, пересекла двор, свернула за угол.
Там, у помойки, она остановилась. Достала из кармана халата фонарик и стала светить в контейнер.
Что она делает?
Я притаилась за деревом и наблюдала. Людмила Петровна светила фонариком, что-то искала. Потом полезла в контейнер. Пожилая женщина, в шесть утра, роется в мусоре.
Господи, она что, бомж?
Но квартира у неё приличная, я видела через открытую дверь — мебель, ковры, всё чисто. Не похоже на жилище человека, который собирает бутылки.
Людмила Петровна вылезла из контейнера с какой-то коробкой. Открыла её, заглянула внутрь. Лицо её исказилось, она прижала коробку к груди и заплакала. Тихо так, беззвучно, только плечи тряслись.
Потом положила коробку обратно в мусор и пошла домой.
Когда она скрылась в подъезде, я подошла к контейнеру. Нашла эту коробку. Внутри лежали детские вещи. Крохотная распашонка, чепчик, пинетки. Всё старое, пожелтевшее от времени.
Что это значит?
Я вернулась домой в полном смятении. Позвонила бабушке — она тридцать лет прожила в нашем районе, знает всех и всё.
— Баб, ты Людмилу Петровну из сорок седьмой квартиры знаешь?
— Горбунову? Конечно, знаю. Несчастная женщина.
— Почему несчастная?
Бабушка помолчала.
— Лена, а тебе зачем?
— Да так, интересно.
— Не лезь в чужие судьбы, доченька. Там такое горе, что лучше не знать.
Но я уже не могла остановиться. Я пошла к другой соседке, Вере Ивановне с пятого этажа. Та любила посплетничать.
— Людка Горбунова? — она оживилась. — Ой, история у неё страшная. Лет семь назад у неё сын погиб. Алёша, мальчик хороший был. Молодой совсем, лет двадцать пять. Женился, жена забеременела. Они так радовались, комнату детскую обустраивали.
— И что случилось?
— Да пьяный водитель сбил их. Его и жену. На месте оба погибли. А ребёночек… ребёночек выжил. Недоношенный совсем, семь месяцев было. В реанимации четыре месяца лежал.
У меня ёкнуло сердце.
— А где он сейчас?
— Так ушел же. Не выжил. Через четыре месяца умер. Людка к нему каждый день ездила, часами сидела, руку держала. А потом пришла как-то, а её не пускают. Говорят, ночью умер. Она в обморок упала прямо в коридоре больницы.
— Господи…
— После этого она как с ума сошла. Два года вообще из квартиры не выходила. Потом начала эти пакеты носить. Каждый день. Говорят, там детские вещи. Она их покупает и выбрасывает. Покупает и выбрасывает.
Я почувствовала, как холод пробежал по спине.
— Зачем?
— Кто ж её знает. Ненормальная она стала после того горя. Ей психолога предлагали, лечение. Не идёт. Говорит, так надо.
Я вернулась домой и не могла успокоиться. Представила эту женщину, которая каждый день покупает детские вещи для внука, которого никогда не будет. Приносит домой, складывает в пакет. А утром выбрасывает.
На следующий день я снова встала в шесть. Подождала, пока Людмила Петровна выйдет, и постучала в её дверь. Она открыла удивлённо.
— Вам чего?
— Можно войти?
— Зачем?
— Пожалуйста.
Она впустила меня неохотно. Квартира была обычной. Чистой. Только в углу зала стояла детская кроватка. Новенькая.
— Людмила Петровна, — я не знала, как начать, — мне рассказали про вашего сына. Мне очень жаль.
Она окаменела.
— Проваливай.
— Я не хочу вас обидеть. Просто… может, вам нужна помощь?
— Какая помощь? — голос дрогнул. — Ты мне сына вернёшь? Внука вернёшь?
— Нет, но…
— Тогда уходи. И не лезь в мою жизнь.
Я ушла. Но на следующее утро, в шесть часов, когда услышала скрип двери, я не разозлилась. Я лежала и думала о женщине, которая семь лет живёт в аду и пытается хоть как-то с этим справиться.
Потом я сходила в магазин. Купила коробку хорошего чая, печенье. Положила в пакет записку: “Людмила Петровна, я буду рада выпить с вами чаю. Ваша соседка Лена. Кв. 48.”
Оставила под дверью.
Три дня тишина. А потом она постучала ко мне.
— Заходи, — пригласила я.
Мы пили чай молча минут пятнадцать. Потом она заговорила.
— Я не сумасшедшая.
— Знаю.
— Просто я не знаю, как ещё. Психолог говорит — отпусти. А как? Как отпустить собственного ребёнка? Внука, которого я ни разу не держала на руках, но который четыре месяца боролся за жизнь?
— Не знаю, — честно ответила я.
— Я покупаю вещи, которые купила бы ему. Ползунки, игрушки, книжки. Приношу домой, представляю, что он есть. Что я ему это надену, прочитаю. А утром выбрасываю. Потому что его нет. И никогда не будет.
Она плакала, а я сидела рядом и держала её за руку.
— Семь лет, — продолжала она, — семь лет я так живу. И знаешь, что самое страшное? Мне легче. Когда я покупаю эти вещи, мне кажется, что он жив. Хотя бы на один вечер.
С того дня мы стали пить чай по вечерам. Я слушала её истории про сына, про невестку, про внука, который прожил сто двадцать дней. Она показывала мне фотографии — крохотный человечек в проводах и трубках.
— Он был боец, — говорила она. — Врачи не верили, что протянет хоть неделю. А он четыре месяца боролся.
Постепенно утренние походы к мусоропроводу сдвинулись. Сначала на половину седьмого. Потом на семь. Потом на восемь. Однажды она выбросила мусор вечером.
— Знаешь, — сказала она мне как-то, — я поняла. Мне не нужно каждый день их хоронить. Они уже похоронены. Мне нужно научиться жить с этой болью. Не избавиться от неё — это невозможно. Но жить с ней.
Сейчас Людмила Петровна выносит мусор как обычный человек — когда набирается. Детскую кроватку она не убрала, но и новых вещей больше не покупает.
Мы до сих пор пьём чай по вечерам. Она научила меня печь шарлотку по рецепту своей бабушки. Я подарила ей электронную книгу — она оказалась фанаткой детективов.
Иногда горе настолько велико, что человек не может с ним справиться. И тогда он придумывает собственный способ выживания. Который другим кажется безумием.
Но знаете что? Людмила Петровна не сумасшедшая. Она просто мать, потерявшая всё. И эти семь лет утренних пакетов с мусором — это не безумие.
Это любовь. Которая никуда не делась. Которой некуда деться.
