Варя стояла перед распахнутым холодильником, и в её глазах плясали недобрые огоньки. На полках теснились сокровища: нежная буженина, шприцованная чесноком и розмарином, головка выдержанного пармезана, баночка икры, которую муж привез из командировки, и пухлые тушки перепелок.
Это было изобилие, заработанное честным трудом её мужа Алексея, талантливого инженера, и её собственным бесконечным терпением. Но была одна проблема. Это изобилие почему-то считалось общим достоянием всей многочисленной родни.
— Опять? — раздался за спиной голос Алексея. Он только что вернулся с работы и устало развязывал галстук.
— Опять, Лёша. Твоя сестра прислала сообщение: «Заскочим на ужин, соскучились». А за ней подтянется твоя мама с «инспекцией» и мой двоюродный брат, который «временно в поиске себя» уже третий год.
Алексей вздохнул. Он был добрым человеком, из тех, кто не умеет говорить «нет», когда на пороге стоят близкие. Но даже его ангельское терпение начинало давать трещину. Квартира превратилась в бесплатный ресторан с круглосуточным обслуживанием.
— Варя, ну что я сделаю? Не выгонять же их…
— Выгонять — нет, — Варя решительно схватила увесистый сверток с бужениной и переложила его в самый дальний угол нижнего ящика, прикрыв пакетом с завядшим укропом. — Но мы устроим им проверку на прочность.
— Что ты задумала? — Алексей подозрительно прищурился.
— У нас кризис, дорогой. Тотальный. Тебе «урезали» зарплату втрое, мои заказы «зависли». Мы переходим на режим строжайшей экономии.
Алексей хотел было возразить, но в дверь уже настойчиво позвонили. Это был характерный звонок сестры Алексея, Марины — длинный, требовательный, словно она заходила не в гости, а возвращалась к себе домой.
Через десять минут стол, обычно ломившийся от закусок, выглядел сиротливо. В центре красовалась большая кастрюля с самыми дешевыми макаронами-рожками, которые разварились и слиплись в неаппетитный ком. Рядом стояла солонка и бутылка самого дешевого подсолнечного масла с резким запахом семечек.
— А где… — Марина осеклась, глядя на пустую тарелку. Она привыкла, что её встречает как минимум запеченная рыба или домашний пирог. — Где салат, Варюш? И пахло вроде… мясом, когда мы в подъезд заходили.
— Соседским, наверное, — кротко ответила Варя, поправляя старый халат, который специально выудила из мешка для дачи. — У нас, Мариночка, беда. Лёше проект не закрыли, выплатили голый оклад. А у меня штрафы по договору. В общем, затянули пояса. Будем есть макароны. Посмотрим, как часто они будут приходить… ой, то есть, я хотела сказать, теперь это наш основной рацион.
За столом воцарилась тяжелая тишина. Мама Алексея, Антонина Петровна, брезгливо ткнула вилкой в слипшийся макаронный ком.
— Как же так, Лёшенька? — пропела она. — Ты же ведущий специалист. Может, тебе стоит поговорить с руководством?
— Бесполезно, мам, — буркнул Алексей, стараясь не смотреть жене в глаза. Ему было невыносимо стыдно, хотя он понимал, зачем Варя это делает.
Двоюродный брат Вари, детина под сто килограммов весом, с надеждой заглянул в кастрюлю:
— А тушенки там… нет внутри? Или хотя бы зажарочки с луком?
— Лук нынче дорог, Стасик, — отрезала Варя, наливая гостям пустой чай. — И сахар закончился. Пейте так, для очищения организма полезно.
Ужин проходил в гробовом молчании, прерываемом только звуком работающих челюстей. Родственники ели макароны с такими кислыми лицами, будто им подсунули тарелку с битым стеклом.
— Знаете, — первой не выдержала Марина, отодвигая тарелку, — я что-то совсем не голодна. Мы, пожалуй, пойдем. У меня голова что-то разболелась.
— И мне пора, — подхватилась Антонина Петровна. — Нужно давление измерить. Ты, Лёша, держись. Макароны — это тоже углеводы, энергия… Наверное.
Когда за последним гостем закрылась дверь, Варя победно посмотрела на мужа.
— Видал? Рекорд. Пятнадцать минут — и квартира пуста. Обычно они до полуночи телевизор смотрят и коньяк твой дегустируют.
— Варя, это было жестоко, — Алексей покачал головой, но в его голосе проскользнула нотка облегчения. — Но они же завтра снова придут. Мама сказала, принесет какие-то старые запасы крупы.
— Пусть приносит, — усмехнулась Варя. — Посмотрим, насколько хватит их родственного долга.
Она дождалась, пока Алексей уйдет в душ, и прокралась на кухню. Сердце предательски екнуло. Муж за день действительно вымотался, и кормить его пустым тестом было выше её сил. Но эксперимент требовал чистоты!
Варя достала заветный сверток буженины. Аромат чеснока и запеченного мяса мгновенно заполнил тесную кухоньку. Она быстро отрезала себе толстый, сочный кусок, положила его на ломоть свежего хлеба (который прятала в духовке) и с наслаждением вонзила зубы в мягкое мясо.
Это был вкус победы. Горьковатый, пряный и невероятно запретный.
Она не заметила, как дверь кухни приоткрылась. Алексей стоял в проеме, глядя, как его жена, только что вещавшая о «последней корке хлеба», с аппетитом уплетает деликатес, о котором он мечтал всю дорогу с работы.
В его глазах отразилось не просто удивление. Там была обида — глубокая и тихая, как трещина в фундаменте их общего дома.
Алексей стоял в тени коридора, наблюдая, как Варя зажмурилась от удовольствия, прожевывая очередной кусок буженины. В мягком свете кухонной лампы она казалась ему чужой. Женщина, которая только что с пафосом вещала о единстве в беде, сейчас в одиночку поглощала то, что должно было стать их общим ужином.
Он не стал входить. Тихо, стараясь не скрипеть половицами, Алексей вернулся в спальню и лег на кровать, уставившись в потолок. Желудок предательски урчал, напоминая о съеденных пустых макаронах, которые легли в животе тяжелым, безвкусным комом. Обида была не на отсутствие мяса — он мог бы прожить и на каше — а на то, что Варя провела черту. Есть «мы», которые голодают для публики, и есть «она», у которой всё в порядке.
Утром Варя вела себя как ни в чем не бывало.
— Лёшенька, я тебе в баночку положила вчерашние рожки. Посыпь солью, будет сытно, — щебетала она, упаковывая его обед.
Алексей молча взял сумку. Он хотел спросить про буженину, хотел устроить скандал, но какая-то упрямая гордость остановила его. «Хорошо, — подумал он. — Раз у нас кризис, будем играть до конца».
Второй день эксперимента начался под аккомпанемент дождя, барабанившего по стеклу. Варя подготовилась еще основательнее: выставила на стол пожелтевшую сахарницу с одной-единственной засохшей коркой лимона и заварила чайный пакетик в пятый раз, пока вода не стала цвета слабого испуга.
Родственники не заставили себя ждать. На этот раз они вошли в квартиру как-то боком, пряча глаза. Марина, сестра Алексея, не снимала плащ, а Стасик, двоюродный брат, прижимал к груди обшарпанный рюкзак.
— Мы тут подумали… — начала Антонина Петровна, присаживаясь на край стула. — Нельзя же вам совсем на пустых макаронах сидеть. Мы вот… принесли своего.
Варя внутренне возликовала: «Неужели совесть проснулась? Неужели сейчас достанут домашние котлетки или хотя бы палку колбасы?»
Но реальность оказалась прозаичнее. Марина медленно извлекла из кармана пластиковый контейнер, в котором сиротливо лежали три бутерброда с самым дешевым плавленым сыром. Стасик же, воровато оглядевшись, вытащил из рюкзака пакет сухариков с ароматом бекона.
— Вы угощайтесь, — Марина пододвинула контейнер… к себе и матери. — Мы просто тоже решили сэкономить. Время сейчас тяжелое, мало ли что.
Варя застыла. Она ожидала помощи, сочувствия, ну или хотя бы попытки накормить «бедного» брата. Но родственники начали есть свое. Они жевали бутерброды втихаря, стараясь не крошить на скатерть, и запивали их той самой пустой Вариной водой.
— Ой, — вдруг пискнула Марина, когда кусочек сыра упал на стол. — Чуть деликатес не потеряла.
Стасик грыз сухарики так громко, что в комнате стоял хруст, похожий на треск ломающихся надежд. При этом они продолжали сокрушаться:
— Тяжело вам, Варечка. Но вы держитесь. Главное — семья. Мы вот, видишь, пришли поддержать морально.
Алексей, сидевший во главе стола, смотрел на эту картину с горькой усмешкой. Он видел, как Варя бледнеет от возмущения. Она-то думала, что они бросятся на выручку, а они просто принесли свои крохи, чтобы не делиться общим, которого, как они думали, больше нет.
Когда гости ушли, не оставив после себя даже лишней крошки, Варя взорвалась.
— Ты видел?! Ты видел этих… «родственничков»? Марина ела этот свой сырок так, будто это черная икра! А Стасик? Хоть бы один сухарик предложил!
— А что ты хотела, Варя? — Алексей спокойно мыл свою пустую тарелку. — Ты объявила, что мы на дне. Крысы первыми решают, как спасти свои запасы. Ты сама задала правила игры.
— Но это же семья! — Варя сорвалась на крик. — Я думала, они скажут: «Варя, Лёша, вот вам мешок картошки, мы вместе прорвемся». А они притащили свои пайки, чтобы не дай бог мы у них кусок не попросили!
— Ты тоже хороша в плане дележки, — тихо заметил Алексей.
— О чем ты? — она осеклась.
— О буженине, Варя. О той самой, которую ты ела вчера ночью, пока я глотал слюну в спальне.
В кухне повисла звенящая тишина. Варя почувствовала, как краска заливает лицо. Поймана. Поймана с поличным.
— Лёш, я… я просто… ты же знаешь, у меня сахар падает, мне нужно было подкрепиться, чтобы силы были… — она начала лихорадочно придумывать оправдания.
— Не надо, — отрезал он. — Твой эксперимент удался. Ты показала мне их истинное лицо. Но заодно ты показала и свое.
Он вышел, плотно прикрыв дверь. Варя осталась одна среди немытых чашек и запаха дешевых сухариков, который оставил после себя Стасик. Ей было обидно до слез, но признать свою неправоту означало проиграть.
Наступил третий день. Варя ждала. Она подготовила финальный акт — купила пачку самого горького, самого дешевого чая и высыпала в вазу остатки черствого хлеба. Она была уверена: сегодня они придут прощаться. Или, может быть, предложат забрать их старый телевизор в счет «помощи».
Но телефон молчал. Час прошел, второй, третий. Семь вечера — время их обычного визита. Никого.
Половина восьмого. Тишина.
Восемь. Варя нервно расхаживала по гостиной.
— Не придут, — сказал Алексей, выходя из комнаты. Он был одет в чистую рубашку и выглядел подозрительно бодрым.
— Почему ты так уверен?
— Потому что Марина выложила в соцсети фото из кафе. Написала: «Решили побаловать себя, а то в гостях нынче слишком диетическое меню». А мама… мама написала мне смс, что у неё внезапно начался ремонт, и она не сможет заходить к нам ближайший месяц. Чтобы мы «не чувствовали себя обязанными кормить лишний рот».
Варя села на диван. Эксперимент завершился блестящим успехом. Паразиты отвалились сами собой, стоило только перекрыть источник питания. Но радости не было. Квартира казалась пустой и холодной.
— Ну что ж, — Варя попыталась улыбнуться. — Мы победили. Теперь можно и поужинать по-человечески. Пойду достану мясо, сделаю салат с авокадо…
— Не утруждайся, — холодно ответил Алексей. — Я уже поел.
— Где? — удивилась она.
— В городе. Знаешь, оказывается, когда у мужа «урезают зарплату», у него всё равно остаются верные друзья, которые могут угостить обедом. И я решил, что раз у нас в доме каждый ест под одеялом, то и мне необязательно возвращаться к пустому столу.
Он взял ключи от машины.
— Ты куда?
— Покатаюсь. Душно здесь, Варя. Очень душно от твоей правды.
Дверь захлопнулась. Варя осталась сидеть в тишине. На кухне в холодильнике лежала сочная, ароматная буженина, но впервые в жизни у неё совсем не было аппетита. Она поняла, что, вытравив из дома нахлебников, она нечаянно отравила и то, что было между ней и мужем.
Тишина в квартире была такой плотной, что её, казалось, можно было резать ножом — тем самым острым ножом, которым Варя ещё вчера так упоительно пластовала буженину. Она сидела на кухне, глядя на закрытую дверь холодильника. Там, за белым пластиком, скрывалось изобилие, ставшее проклятием.
Раньше она думала, что их главная проблема — это Марина с её вечными жалобами на кредит и Стасик, способный за один присест уничтожить недельный запас продуктов. Но теперь она поняла: родственники были лишь шумом, фоном, за которым она перестала слышать собственного мужа.
— Душно, — прошептала Варя, повторяя слова Алексея.
Она встала и решительно распахнула окно. Холодный вечерний воздух ворвался в комнату, смешиваясь с запахом остывших макарон, который, казалось, въелся в шторы. Ей нужно было что-то исправить. Прямо сейчас.
Едва Варя потянулась к телефону, чтобы набрать номер мужа, в дверь снова позвонили. На этот раз звонок был коротким и каким-то неуверенным. На пороге стояла Марина. Но это не была прежняя Марина — самоуверенная и вечно голодная. У неё были заплаканные глаза, а в руках она сжимала потрепанный конверт.
— Можно? — тихо спросила она, не дожидаясь приглашения, и прошла на кухню.
Варя замерла. Она была готова к скандалу, к упрекам в скупости, но не к этому.
— Варя, я… я пришла извиниться, — Марина положила конверт на стол, тот самый стол, где вчера лежали жалкие бутерброды с плавленым сыром. — Мы вчера со Стасиком и мамой… в общем, нам стало очень стыдно. Мы в кафе пошли не потому, что мы такие шикарные, а потому что мама расплакалась. Сказала, что не может смотреть, как Лёшка, её гордость, ест пустые рожки.
Варя почувствовала, как внутри всё сжалось от подступившего стыда.
— В конверте деньги, — продолжала Марина, глотая слезы. — Тут немного, семь тысяч. Это всё, что я отложила на сапоги. Стасик тоже добавил — он приставку свою продал сегодня утром. Мама передала золото, говорит, в ломбард сдайте, если совсем прижмет. Мы ведь думали, что вы сильные, что у вас всегда всё есть… А когда поняли, что вы на дне, испугались. Своя рубашка ближе к телу, понимаешь? Но ночью не спали. Как мы в глаза Лёше смотреть будем?
Варя смотрела на конверт и чувствовала себя последним человеком на земле. Её «блестящий эксперимент» обернулся зеркалом, в котором отразилась не только жадность родственников, но и её собственная жестокость. Она спровоцировала их на самый низменный инстинкт — самосохранение, а они, пройдя через позор, всё же нашли в себе силы остаться семьей.
— Марина, послушай… — голос Вари дрогнул. — Не надо денег. И золото забери.
— Ты не понимаешь, Варя! Мы же семья! Мы должны помогать, когда плохо! — Марина сорвалась на крик, и в этом крике было столько искренней боли, что Варя не выдержала.
— Марина, никакого кризиса нет, — выдохнула Варя, закрывая лицо руками. — Я всё наврала.
В кухне воцарилась такая тишина, что было слышно, как гудит холодильник. Марина медленно подняла голову, её глаза округлились.
— В смысле… наврала?
Варя, запинаясь и краснея, рассказала всё. И про то, как ей надоели вечные визиты, и про спрятанную буженину, и про макароны, купленные специально для этого спектакля. Она говорила и чувствовала, как с каждым словом её образ «мудрой хозяйки» рассыпается в прах.
Марина слушала молча. Её лицо менялось: от шока до гнева, а потом — к какому-то странному, опустошенному спокойствию.
— Значит, ты смотрела, как мать Лёши давится этой гадостью и пьет пустую воду, просто чтобы «проверить» нас? — тихо спросила она. — Ты смотрела, как мой брат, который тебя обожает, заходит в свой дом и боится кусок лишний съесть?
— Я просто хотела, чтобы вы ценили… — пролепетала Варя.
— Ценили что? Твои подачки? — Марина встала. — Знаешь, Варя, мы, может, и наглые. Может, мы привыкли, что у вас всегда накрыт стол. Но мы никогда не играли с вашими чувствами. Когда мама вчера узнала о «кризисе», она полночи молилась. А ты в это время мясо втихаря жевала.
Марина схватила конверт.
— Деньги я заберу. Но не на сапоги. Я куплю маме лекарства, потому что после твоего «спектакля» у неё сердце прихватило. А Лёше… Лёше я ничего не скажу. Это ты сама ему объясняй, как ты из его родни подопытных крыс сделала.
Дверь захлопнулась с такой силой, что задрожали бокалы в серванте.
Варя осталась одна. Теперь у неё было всё: полные закрома, тишина в квартире и полное отсутствие назойливых гостей. Мечта сбылась?
Она бросилась к плите. Она готовила как сумасшедшая. В духовке румянилась утка в апельсиновом соусе, на столе появились лучшие закуски, она откупорила бутылку дорогого вина, которую берегли для особого случая. Она хотела, чтобы Алексей вернулся и увидел: кризиса нет, всё по-прежнему, она снова «хорошая жена».
Алексей вернулся поздно. Он вошел на кухню, пропахший холодным ветром и бензином. Увидев ломящийся от еды стол, он не улыбнулся. Он даже не удивился.
— Решила сменить декорации? — устало спросил он, присаживаясь на стул, но не притрагиваясь к вилке.
— Лёшенька, я всё поняла! Я перегнула палку. Марина приходила, мы поговорили… Я больше никогда не буду так делать. Давай просто поедим вместе, как раньше? Смотри, твоя любимая утка.
Алексей посмотрел на утку, потом на Варю. В его взгляде не было злости. Там была глубокая, бесконечная усталость человека, который вдруг понял, что живет с незнакомкой.
— «Как раньше» не будет, Варя, — тихо сказал он. — Потому что «раньше» я думал, что мы с тобой — одна команда. Что если нам будет нечего есть, мы поделим последнюю корку. А оказалось, что ты готова устроить концлагерь для моих близких, лишь бы доказать свою правоту. И самое страшное — ты ела за моей спиной.
— Я просто… — начала Варя, но он поднял руку, призывая к тишине.
— Ты не просто ела мясо, Варя. Ты съела моё доверие. Я весь вечер катался по городу и думал: а что, если завтра у меня действительно будут проблемы? Ты так же будешь прятать от меня еду в нижний ящик, пока я буду искать выход? Будешь смотреть, как я худею, и записывать результаты в свой «блокнот экспериментов»?
— Лёша, это же была просто проверка для них! Не для тебя!
— Но проверила ты меня, — он встал. — Я сегодня посплю в гостиной. И, пожалуйста, убери всё это. От запаха этой еды меня тошнит.
Он ушел, оставив Варю в центре её маленького гастрономического рая. Утка остывала, выпуская тонкую струйку пара, вино в бокале казалось темной кровью. Варя поняла: она выиграла войну с родственниками, но в этой битве она потеряла самого главного союзника.
И в этот момент в её сумочке завибрировал телефон. СМС от мамы Алексея: «Варечка, доченька, я тут нашла старые запасы меда и варенья, завтра утром Стасик завезет. Не голодайте там. Мы прорвемся».
Варя уронила голову на руки и впервые за долгое время по-настоящему, горько разрыдалась.
Утро встретило Варю тяжелой головой и серым небом. В квартире пахло остывшим жиром и апельсиновой цедрой — вчерашняя утка так и осталась нетронутой. Алексей ушел на работу еще до рассвета, не оставив даже записки. Тишина, о которой Варя так мечтала, теперь казалась ей не уютным коконом, а бетонным склепом.
Около десяти утра в дверь робко поскреблись. На пороге стоял Стасик. Он выглядел непривычно осунувшимся, без своей обычной нагловатой ухмылки. В руках он держал тяжелую сумку, от которой исходил густой, приторный аромат леса.
— Вот, — буркнул он, не поднимая глаз. — Мать передала. Тут мед горный, отец еще при жизни пасеку держал, берегли для особых случаев. И варенье из айвы. Мать сказала, в нем витаминов много, чтобы Лёха не заболел от недоедания.
Варя смотрела на эти банки, заботливо обернутые в газету «Сельская жизнь», и чувствовала, как внутри всё переворачивается.
— Стас, зайди, пожалуйста, — севшим голосом попросила она.
— Да некогда мне, — он замялся. — Я на собеседование бегу. На склад, грузчиком. Маме на таблетки надо, да и вам… в общем, я пошел.
Он почти сбежал, оставив Варю наедине с медом, который сейчас казался ей чистым ядом. Она поняла, что тишина и ложь больше не могут сосуществовать. Если она не исправит это сейчас, её семья развалится окончательно, погребенная под слоями эгоизма и «деликатесов».
Варя не стала звонить Алексею. Она знала, что он не возьмет трубку или ответит сухим, деловым тоном, который ранит сильнее любого крика. Она собрала большую корзину: ту самую утку, буженину, свежий хлеб, овощи и, конечно, банку маминого меда.
Она приехала к нему в офис в обеденный перерыв. Алексей сидел за своим столом, уткнувшись в чертежи. Перед ним стоял пластиковый стаканчик с дешевым кофе и… сухая корка хлеба. Он действительно продолжал играть в кризис, наказывая себя за её обман или пытаясь почувствовать то, что чувствовали его близкие.
— Лёша, — тихо позвала она.
Он вздрогнул, поднял глаза. В них не было злости, только бесконечная дистанция.
— Зачем ты пришла? Я занят.
— Я пришла сдаться, — Варя поставила корзину на край стола. — Я отвезла Марине и твоей маме всё, что было в нашем холодильнике. Я рассказала Антонине Петровне правду. Всю. До последнего кусочка буженины.
Алексей медленно отложил карандаш.
— И что она?
— Она плакала, — Варя сглотнула ком в горле. — Но не из-за обмана. Она сказала: «Варечка, если тебе так сильно хотелось побыть одной, надо было просто сказать. Мы бы поняли. Зачем же ты так с собой-то… в ненависти жить?» Она меня пожалела, Лёш. Понимаешь? Не себя, а меня.
Варя подошла ближе и опустилась на стул рядом.
— Я была дурой. Я думала, что любовь — это когда у тебя не забирают лишнее. А оказалось, что любовь — это когда люди готовы отдать последнее, даже если у них самих почти ничего нет. Я хотела проверить их на прочность, а в итоге сломала саму себя.
Алексей молчал долго. Он смотрел в окно, где по стеклу медленно ползла капля дождя.
— Знаешь, что самое ироничное? — наконец произнес он.
— Что?
— Сегодня утром нас собрал генеральный. Фирма закрывает филиал. Нас всех переводят на полставки до конца квартала. А потом — свободное плавание.
Варя застыла. Холодок пробежал по спине.
— Ты… ты шутишь? Это опять какая-то проверка?
— Нет, Варя. Это жизнь. Она любит такие шутки. Теперь у нас действительно кризис. И на этот раз у нас нет заначки в нижнем ящике, потому что все наши сбережения ушли на твою «дегустацию жизни» и те самые деликатесы, которые ты сегодня раздала.
Варя почувствовала, как земля уходит из-под ног. Весь её спектакль стал реальностью в тот самый момент, когда она решила во всем признаться. Это было похоже на злую иронию судьбы.
— Что мы будем делать? — прошептала она.
Алексей наконец посмотрел на неё. В его глазах что-то дрогнуло. Он протянул руку и накрыл её ладонь своей.
— Будем есть макароны, — тихо сказал он. — Но на этот раз — вместе. И без вранья.
Вечером они сидели на кухне. На столе действительно стояли макароны — обычные, без мяса, просто сдобренные тем самым подсолнечным маслом. Но атмосфера в доме была иной. Гнетущая тишина сменилась хрупким, но честным спокойствием.
В дверь позвонили. Варя вздрогнула, ожидая очередного скандала или упрека. Но когда она открыла, на пороге стояла вся «делегация»: Антонина Петровна с пирогом, Марина с пакетом картошки и Стасик, который гордо нес огромную сетку с луком.
— Мы тут подумали… — начала Антонина Петровна, проходя на кухню и обнимая Варю так крепко, будто та была её собственной дочерью. — Лёша позвонил, рассказал про работу. Ничего, дети. Работа — дело наживное. Главное, что мы все здесь.
Марина подошла к Варе и протянула ей ту самую банку меда, которую Стасик приносил утром.
— Давай, открывай. Будем чай пить. Без сахара, как ты любишь, но с маминым медом.
Стасик, по-хозяйски усаживаясь на стул, подмигнул Алексею:
— Слышь, Лёх, я на склад устроился. Там подработка есть вечерняя, если хочешь — пошли вместе. Прорвемся. Макароны — это, конечно, классика, но мужикам белок нужен.
Алексей впервые за эти дни искренне рассмеялся. Он посмотрел на Варю, которая возилась с чайником, стараясь скрыть слезы, катившиеся по щекам.
Прошло полгода. Алексей нашел новую работу, даже лучше прежней. Стасик неожиданно для всех втянулся в трудовую жизнь и перестал быть «вечным искателем себя». Марина вышла замуж и теперь сама приглашала всех на ужины.
Варя больше не прятала деликатесы. Напротив, её стол всегда был полон, но теперь она не чувствовала раздражения, когда родственники съедали всё подчистую. Она поняла одну простую истину: искренность нельзя проверить обманом. Её можно только вырастить — долго, терпеливо, через прощение и общие трудности.
Однажды вечером, когда гости разошлись, Алексей подошел к жене и обнял её за плечи.
— Знаешь, — прошептал он, — а те макароны, во время «настоящего» кризиса, были самыми вкусными в моей жизни.
— Почему? — удивилась Варя.
— Потому что в них не было привкуса буженины, которую едят в одиночку.
Варя улыбнулась и прижалась к мужу. Она знала, что теперь в их холодильнике может быть пусто или густо — это не имело значения. Главное, что в их доме больше не было тайных ящиков и двойного дна. Только мед, тепло и горький, но честный вкус настоящей жизни.
