Стеклянные двери отражали серое январское небо. Я остановился, поправил форменную куртку и посмотрел на вывеску над входом. «Воронов-плаза». Красивое название. Ничего не значащее для меня – просто буквы.
Первый рабочий день. Тридцать два года, а я до сих пор не понимаю, чего хочу от жизни. После армии перебивался случайными заработками. Грузчик, курьер, разнорабочий на стройке. Теперь вот – охранник бизнес-центра. Тётя Зоя всегда говорила: без образования далеко не уедешь. Она умерла полгода назад, и я вернулся в Москву. Город, где родился. Город, который почти не помню.
Я толкнул тяжёлую дверь и вошёл внутрь.
– Зимин? – окликнул меня грузный мужчина в такой же форменной куртке. Живот нависал над ремнём, но плечи были широкие, крепкие. – Я Михалыч. Фёдор Михайлович, если официально. Буду тебя натаскивать.
Мы пожали руки.
– Пойдём, покажу объект.
Бизнес-центр оказался огромным. Двадцать этажей, три лифта, подземная парковка. Арендаторы – от юридических контор до айти-компаний. Михалыч переваливался с ноги на ногу, когда шёл по коридорам, но двигался быстро. Я едва успевал за ним.
– Главное правило, – говорил он, не оборачиваясь, – не борзей. Ты тут не хозяин. Ты глаза и уши. Увидел что-то – доложил. Всё.
Я кивнул, хотя он не мог этого видеть.
– И ещё кое-что.
Мы вернулись к главному входу. Михалыч остановился у стеклянной стены и кивнул наружу.
– Видишь?
Я присмотрелся. Слева от входа, у массивной колонны, сидел человек. Мужчина в старом тёмном пальто. Под ним – кусок картона, потемневший от времени. Бездомный.
– Вижу.
– Не трогай его.
Я удивился.
– В смысле? Он же у входа сидит. Клиенты мимо ходят.
Михалыч повернулся ко мне. Глаза у него были усталые, но внимательные.
– Я сказал – не трогай. Это не обсуждается.
Что-то в его тоне заставило меня замолчать. Я снова посмотрел на бездомного. Он сидел неподвижно, глядя куда-то перед собой. Лица я не видел – только седую макушку и сутулую спину.
– Ладно, – сказал я. – Не трогаю.
***
Первая смена тянулась медленно. Обход, записи в журнал, снова обход. Люди входили и выходили, не замечая меня. Для них я был частью интерьера – как турникет или кадка с фикусом.
К обеду я вышел на крыльцо – покурить. И снова увидел бездомного.
Он по-прежнему сидел у колонны. Не двигался, не просил денег. Просто сидел. Я вытащил сигарету и щёлкнул зажигалкой.
И тут он поднял голову.
Что-то в его взгляде показалось знакомым. Не то чтобы я видел это лицо раньше – нет. Но было в нём что-то... Я не мог понять, что именно. Глаза светлые, почти прозрачные. Лицо худое, обветренное. Борода неровная, седая. Губы потрескались от холода.
Он смотрел на меня – и сквозь меня одновременно. Будто видел что-то другое.
Я отвёл взгляд первым.
До конца перерыва я курил, глядя в сторону. А когда вернулся внутрь, ладони почему-то вспотели.
Михалыч сидел за стойкой, листал какой-то журнал.
– Михалыч, – сказал я. – Кто он?
Тот поднял глаза.
– Кто?
– Бездомный. У входа.
Михалыч закрыл журнал. Медленно.
– А тебе зачем?
– Просто интересно. Ты сказал – не трогай. Почему?
Он помолчал. Потом кивнул на стул рядом с собой.
– Садись.
Я сел.
– Ты куришь, – сказал он. – Значит, перекуры будут. Значит, будешь его видеть. Лучше расскажу сейчас, чем ты глупостей наделаешь.
Он потёр подбородок.
– Знаешь, как называется это здание?
– «Воронов-плаза».
– А знаешь, кто его построил?
Я пожал плечами.
– Какой-нибудь Воронов?
Михалыч усмехнулся. Но усмешка была невесёлой.
– Какой-нибудь. Точно.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
– Григорий Воронов. Двадцать лет назад он владел строительной компанией. Крупной. «Воронов и партнёры» называлась. Это здание – его последний проект. Он сам его проектировал, сам деньги искал, сам строил. Три года жизни отдал.
Я слушал молча.
– А потом его кинули.
– Кто?
– Партнёр. Семён Карцев. Они вместе начинали, с нуля. Григорий был голова, идеи, контакты. Карцев – финансы. Двадцать лет работали вместе. А когда здание достроили – Карцев подделал документы. Перевёл компанию на себя. Все активы. И это здание тоже.
Я не поверил.
– Как такое возможно? Суды же есть.
Михалыч хмыкнул.
– Суды. Деньги у Карцева были. Связи – тоже. Григорий судился три года. Продал квартиру, машину, всё, что было. Проиграл. Официально – он сам подписал бумаги. Подделка, но попробуй докажи.
– А полиция?
– А полиция ничего не нашла. Удивительно, правда?
Я молчал. За окном темнело – январские дни короткие.
– Жена его не выдержала, – продолжил Михалыч тише. – Через год после всего этого – инфаркт. Сорок пять лет, а сердце не выдержало. Сына забрала какая-то родственница, увезла из Москвы. Григорий пытался найти – не смог. То ли специально прятали, то ли просто следов не осталось.
Я почувствовал, как что-то холодное шевельнулось внутри.
– Сына?
– Мальчишка был. Лет двенадцати, когда всё случилось. Больше Григорий его не видел.
Михалыч посмотрел в окно. На улице зажглись фонари. Бездомный по-прежнему сидел у колонны, неподвижный, как статуя.
– Десять лет назад он появился здесь. Сначала думали – случайный. Гоняли, вызывали полицию. А потом кто-то из старых сотрудников его узнал. Рассказал историю. С тех пор не трогаем.
– Почему он сидит именно здесь?
Михалыч повернулся ко мне.
– А где ему ещё сидеть? Это его здание. Единственное, что осталось. Он же его построил. Каждый кирпич, каждую балку. Своими руками не клал, конечно, но проект – его. Идея – его. Жизнь – его.
Я снова посмотрел на улицу. Бездомный – Григорий Воронов – медленно поднял руку и потёр лоб.
– Карцев умер пять лет назад, – добавил Михалыч. – Здание перешло к его сыну. Тот продал. Теперь владеет какой-то фонд. А название оставили. Красивое же. «Воронов-плаза».
Он замолчал.
Я молчал тоже.
В голове крутились слова: двадцать лет назад. Сын двенадцати лет. Родственница увезла из Москвы.
Двадцать лет назад мне было двенадцать.
Тётя Зоя забрала меня из Москвы после смерти матери. Мне было тринадцать.
Совпадение.
Должно быть совпадение.
***
Вечером я шёл домой пешком. Мороз щипал щёки, но я не замечал. Мысли путались.
Моя мать. Вера Николаевна Зимина. Она умерла, когда мне было тринадцать. Сердце. Тётя Зоя говорила – от стресса. Говорила – отец нас бросил. Говорила – он пропащий человек, пьяница, игрок. Проиграл всё, что было, и исчез.
Я верил. Двадцать лет верил.
Потому что больше верить было некому. Отец не появлялся. Не звонил. Не писал. Ни разу.
Или писал?
Я вспомнил, как тётя Зоя сортировала почту. Как запирала шкаф на ключ. Как говорила: «Нечего там смотреть. Нечего».
Может, было что смотреть?
Дома я сел на кровать и уставился в стену. Комната восемь квадратов, съёмная, мебели – кровать да стул. Всё, что я заработал за тридцать два года.
Моя настоящая фамилия. Какая она?
Я достал телефон. Открыл браузер. Набрал в поиске: «Воронов строительная компания 2006».
Статьи были старые, большинство ссылок не работало. Но кое-что осталось.
«Скандал вокруг компании "Воронов и партнёры"».
«Бизнесмен Григорий Воронов обвиняет партнёра в мошенничестве».
«Суд отклонил иск бывшего владельца строительной компании».
Я листал страницы. Фотографий было мало, все размытые. На одной – мужчина в костюме у входа в здание. Подпись: «Григорий Воронов у бизнес-центра "Воронов-плаза", 2005 год».
Я увеличил фото.
Мужчина на снимке был молодым. Широкоплечий, уверенный. Костюм сидел идеально. Волосы тёмные, густые. Лицо открытое, улыбчивое.
Я не узнал его.
Но потом я посмотрел на глаза.
Светлые. Почти прозрачные.
Как у бездомного, который сидел у колонны.
Как у меня.
Я отложил телефон. Руки дрожали.
Мою мать звали Вера. Тётя Зоя – её сестра. Зоя Николаевна Зимина. Мать носила девичью фамилию после развода. И я носил – с тринадцати лет.
А до этого?
Я не помнил. Тётя Зоя сменила мне фамилию сразу после переезда. Говорила – так проще. Говорила – отец не достоин, чтобы я носил его имя.
Я ей верил.
Двадцать лет.
***
Ночью я не спал. Лежал, смотрел в потолок и вспоминал.
Мне было двенадцать, когда всё изменилось. Отец перестал приходить домой. Мама плакала по ночам – я слышал через стену. Потом мы переехали в маленькую квартиру на окраине. Потом мама заболела. Потом умерла.
Отец на похоронах не был.
Тётя Зоя говорила: он даже не пришёл попрощаться. Не позвонил. Не появился. Бросил – и всё.
А если не бросил?
Если его не пустили?
Я вспомнил похороны. Закрытый гроб, тётя Зоя в чёрном, чужие люди с цветами. Я стоял у могилы и не плакал – слёзы кончились раньше.
А потом тётя сказала: «Собирай вещи. Мы уезжаем».
Я спросил: «А папа?»
Она ответила: «Забудь про папу. Его больше нет».
И я поверил.
Потому что мне было тринадцать. Потому что мама умерла. Потому что больше никого не осталось.
Но он был. Всё это время – был.
Сидел у входа в здание, которое построил. Ждал.
Чего?
Может, меня.
***
Утром я пришёл на работу раньше. Михалыч удивился.
– Ты чего? Смена через час.
– Хочу спросить кое-что.
Он отложил кружку с чаем.
– Спрашивай.
– Григорий Воронов. Его сына как звали?
Михалыч нахмурился.
– А тебе зачем?
– Нужно. Скажи – и я объясню.
Он помолчал. Потом сказал:
– Илья. Илья Григорьевич Воронов.
Я закрыл глаза.
Илья Григорьевич.
Моё имя – Илья. Отчество – Григорьевич. Только фамилия – Зимин. Фамилия тётки.
Не совпадение. Никакое не совпадение.
– Зимин, – позвал Михалыч. – Ты чего побледнел?
Я открыл глаза.
– Моя мать звали Вера, – сказал я. – Вера Николаевна. Она умерла, когда мне было тринадцать. Меня забрала её сестра – Зоя Николаевна Зимина. Она сменила мне фамилию. Говорила – отец нас бросил. Говорила – пропащий человек.
Михалыч смотрел на меня не мигая.
– Моя настоящая фамилия – Воронов, – сказал я. – Илья Григорьевич Воронов.
Тишина повисла между нами.
– Ты... – Михалыч сглотнул. – Ты хочешь сказать, что...
– Бездомный у входа – мой отец. Да.
Михалыч откинулся на спинку стула. Лицо у него стало странным – смесь удивления и чего-то ещё. Жалости, может быть. Или облегчения.
– Ёлки-палки, – сказал он наконец. – Вот это номер.
Я молчал. Внутри было пусто – ни злости, ни радости. Только тяжёлая, давящая тишина.
– Что делать будешь? – спросил Михалыч.
– Не знаю.
И это была правда. Я не знал. Двадцать лет я верил, что отец меня бросил. Двадцать лет ненавидел человека, которого не помнил. А теперь выяснилось, что всё было ложью. Что отец не бросил – его отняли. Что он искал – и не нашёл. Что он сидит в двадцати метрах от меня – и не знает, что сын рядом.
– Поговори с ним, – сказал Михалыч тихо. – Хотя бы просто поговори.
***
Я вышел на крыльцо.
Григорий – мой отец – сидел на своём обычном месте. Картонка под ним потемнела от снега. Пальто висело на плечах, как на вешалке. Он не смотрел на меня – смотрел куда-то вдаль, на дорогу.
Я подошёл ближе.
– Привет, – сказал я.
Он поднял голову. Глаза – светлые, почти прозрачные – скользнули по мне без интереса.
– Привет.
Голос у него был хриплый, тихий. Будто он отвык говорить.
– Холодно сегодня, – сказал я глупо.
Он кивнул.
– Да.
Я не знал, что говорить дальше. Стоял, как идиот, посреди крыльца, и молчал. Он тоже молчал. Смотрел куда-то мимо меня.
– Я работаю здесь, – сказал я наконец. – Охранником.
– Знаю.
– Михалыч рассказал про вас. Про здание.
Он чуть наклонил голову.
– Михалыч много болтает.
– Он сказал, что вы его построили. Это здание.
Григорий помолчал. Потом медленно обвёл взглядом фасад – стекло, бетон, буквы «Воронов-плаза» над входом.
– Строил, – сказал он. – Давно. Другая жизнь.
Я сглотнул.
– Он ещё сказал... про семью. Про сына.
Григорий резко повернулся ко мне. Глаза у него изменились – в них появилось что-то живое, настороженное.
– Что сказал?
– Что его забрала родственница. Что вы искали. И не нашли.
Григорий смотрел на меня – и я видел, как дрожит его рука. Тонкая, высохшая, в перчатке без пальцев.
– Илья, – сказал он. – Его звали Илья.
Моё имя. В его голосе оно прозвучало, как молитва.
Я открыл рот – и не смог произнести ни слова.
– Двенадцать лет было, – продолжал Григорий. – Когда всё случилось. Я пытался... Господи, как я пытался. Писал письма. Искал адреса. Нанимал людей. Но её сестра – Зоя – она всё делала, чтобы я не нашёл. Переезжала. Меняла телефоны. Запугивала мальчика, наверное. Говорила, что я плохой.
Он замолчал. Дыхание у него стало рваным.
– А я не плохой, – сказал он тихо. – Я просто... проиграл. Проиграл тому, кому доверял. И потерял всё. Но не потому что бросил. Никогда бы не бросил.
Я чувствовал, как бьётся сердце – громко, быстро, на всё тело.
– Меня зовут Илья, – сказал я.
Григорий замер.
– Илья Григорьевич. Воронов. Это моя настоящая фамилия. До того, как тётя её сменила.
Он смотрел на меня – и не верил. Я видел это в его глазах: надежду, которую он давно похоронил, и страх, что это обман, ошибка, злая шутка.
– Мама умерла, когда мне было тринадцать, – продолжал я. – Тётя Зоя увезла меня в Саратов. Говорила – отец нас бросил. Пропащий человек, пьяница. Я верил. Двадцать лет верил.
Григорий не двигался. Только губы дрожали – беззвучно, как будто он пытался что-то сказать и не мог.
– А вчера Михалыч рассказал мне правду, – сказал я. – И я понял. Понял, кто вы.
Я опустился на корточки рядом с ним. Так, чтобы наши глаза были на одном уровне.
– Папа?
Он вздрогнул – всем телом, как от удара. И вдруг – протянул руку, коснулся моего лица. Пальцы холодные, шершавые, дрожащие.
– Илюша? – прошептал он. – Это правда ты?
Я кивнул. Горло перехватило.
Он смотрел на меня – долго, жадно, будто боялся, что я исчезну. Потом его лицо исказилось, и он заплакал. Беззвучно, только слёзы катились по щекам, пропадая в седой бороде.
– Я ждал, – сказал он сквозь слёзы. – Я все эти годы ждал. Думал – может, однажды пройдёшь мимо. Может, однажды узнаешь. Поэтому сидел здесь. Поэтому не уходил. Потому что это – единственное место, которое нас связывало. Единственное, что я мог тебе оставить.
Я сжал его руку.
– Папа. Я здесь.
Он притянул меня к себе – неловко, слабо, как человек, который давно не обнимал никого. Но я обнял его в ответ. И мы так и сидели – на крыльце, у стеклянных дверей, под вывеской «Воронов-плаза». Отец и сын. Через двадцать лет.
Мимо нас проходили люди. Кто-то косился, кто-то отворачивался. Нам было всё равно.
***
Потом мы зашли внутрь. Михалыч встретил нас у входа – молча, но я видел, как блестят его глаза. Он налил чай в две кружки и поставил на стойку.
– Грейтесь, – сказал хрипло. – На улице минус пятнадцать.
Григорий сидел напротив меня, держал кружку двумя руками. Пар поднимался к его лицу. Он пил маленькими глотками, осторожно, как будто боялся, что кружка исчезнет.
– Ты вырос, – сказал он. – Я помню тебя маленьким. А теперь...
– Тридцать два, – сказал я.
– Тридцать два.
Он покачал головой.
– Двадцать лет. Целая жизнь.
Я молчал. Не знал, что говорить. Столько вопросов – и все застряли в горле.
– Расскажи про себя, – попросил он. – Всё. Я хочу знать всё.
И я рассказал.
Про тётю Зою, которая растила меня строго, без ласки. Про школу в Саратове, про пацанов во дворе, про драки и синяки. Про армию – два года в Забайкалье, холод и казарма. Про возвращение – работа грузчиком, курьером, разнорабочим. Про смерть тёти полгода назад – инсульт, быстрый, без предупреждения. Про переезд в Москву – город, который почти не помнил. Про съёмную комнату в восемь квадратов. Про эту работу – охранником в здании, которое построил мой отец.
Григорий слушал молча. Не перебивал, не задавал вопросов. Только смотрел – внимательно, жадно, как будто пытался впитать каждое слово.
Когда я закончил, он долго молчал.
– Зоя врала, – сказал он наконец. – Всё, что она говорила – ложь. Я не бросал вас. Я искал. Каждый день искал. Но она сделала всё, чтобы я не нашёл.
– Почему?
Он пожал плечами.
– Не знаю. Может, ненавидела меня. Может, хотела тебя для себя – у неё своих детей не было. Может, просто считала, что так лучше. Что без меня тебе будет лучше.
Я сжал кулаки под столом.
– Двадцать лет я думал, что ты бросил нас. Что ты – никто. Пропащий человек.
– Я и есть пропащий, – сказал Григорий тихо. – Посмотри на меня. Что я могу тебе дать? Ничего. У меня ничего не осталось. Только это здание – да и то чужое теперь.
Я посмотрел на него. На сутулую спину, на седую бороду, на руки в перчатках без пальцев.
– Ты – мой отец, – сказал я. – Этого достаточно.
Он поднял на меня глаза. Светлые, прозрачные. В них стояли слёзы.
– Правда?
– Правда.
Михалыч кашлянул у стойки.
– У меня диван в подсобке, – сказал он будто невзначай. – Если что.
Григорий не ответил. Просто смотрел на меня – и я видел, как что-то меняется в его лице. Не понять что. Но что-то менялось.
***
Вечером я проводил его до подсобки. Диван там и правда был – старый, продавленный, но чистый. Михалыч принёс одеяло и подушку.
– Переночуешь тут, – сказал он. – А завтра... завтра разберёмся.
Григорий сел на диван осторожно, как гость, которого могут выгнать в любую секунду.
– Спасибо, – сказал он. – Я... давно не спал в тепле.
Михалыч отвернулся.
– Не за что. Ты это здание строил. Имеешь право.
Когда он ушёл, мы остались вдвоём.
Григорий достал из кармана что-то маленькое. Потрёпанное фото, заламинированное криво, будто самодельно.
– Вот, – сказал он и протянул мне.
На фото был мальчик лет двенадцати. Светлые волосы, курносый нос, щербатая улыбка. Школьная форма, галстук набок.
Я узнал это лицо.
Потому что видел его в зеркале. Двадцать лет назад – но видел.
– Это ты, – сказал Григорий. – Единственное фото, которое осталось. Я его везде носил. Все эти годы.
Я взял фото. Картон потёрся по краям, ламинат пожелтел. Но мальчик на снимке улыбался – той беззаботной улыбкой, которая бывает только в детстве. До того, как мир показывает, каким он может быть жестоким.
– Я тоже тебя носил, – сказал я. – Точнее, образ. Только злой. Тётя Зоя говорила – ты плохой. И я верил. Носил в себе – как занозу.
Григорий опустил голову.
– Прости.
– За что?
– За то, что не нашёл раньше. За то, что не смог защитить. За то, что ты двадцать лет жил с этой занозой.
Я положил фото на диван рядом с ним.
– Ты не виноват. Тебя обманули. Предали. Отняли всё. И всё равно ты ждал. Здесь, у этого здания. Десять лет.
Он поднял глаза.
– А как иначе? Это единственное место, где ты мог меня найти. Если бы захотел.
Я сглотнул ком в горле.
– Я не хотел. Потому что не знал. Но теперь знаю.
Он кивнул.
– Теперь знаешь.
Мы помолчали. За окном гудела Москва – машины, голоса, вечная суета. А в подсобке было тихо и тепло.
– Ложись, – сказал я. – Завтра поговорим. Обо всём.
Григорий лёг на диван, укутался одеялом. Я смотрел на него – и думал, как странно устроена жизнь. Двадцать лет мы были в разлуке. Двадцать лет он сидел у здания, которое построил, а я ненавидел человека, которого не помнил. И вот мы здесь – в подсобке бизнес-центра «Воронов-плаза». Отец и сын.
Я вышел в коридор.
Михалыч ждал у стойки.
– Ну? – спросил он.
– Он мой отец.
– Это я понял. Что дальше?
Я потёр лоб.
– Не знаю. Квартира у меня – восемь метров. Денег – на еду и проезд. Но...
– Но?
– Но он – семья. Единственная, что осталась.
Михалыч кивнул.
– Тогда разберёшься. Как-нибудь.
Я усмехнулся.
– Как-нибудь – это твой любимый план.
– А других у меня и нет.
***
Следующие дни были странными.
Григорий оставался в подсобке. Михалыч закрывал глаза – а может, сам так решил. Руководство не появлялось, камеры внутри подсобки не было. Маленькое чудо.
Я приносил еду из столовой. Разговаривал с отцом – урывками, между обходами. Узнавал его заново.
Он рассказывал про компанию. Про то, как начинал – в девяностые, с нуля, когда всё вокруг рушилось. Про первые заказы – ремонт квартир, отделка офисов. Про рост – когда наняли первых рабочих, потом инженеров, потом архитекторов. Про Карцева – друга, партнёра, которому доверял как себе.
– Мы двадцать лет работали вместе, – говорил он. – Я думал – это навсегда. Дурак был.
Он рассказывал про маму. Про то, как они познакомились – на стройке, она была бухгалтером. Про свадьбу – скромную, в районном ЗАГСе. Про первые годы – маленькая квартира, работа до ночи, но счастье.
– Она верила в меня, – говорил он. – Всегда. Даже когда всё рухнуло. Но её сердце не выдержало. Слишком много всего.
Он рассказывал про меня. Про то, как я родился – в жаркий июль, в роддоме на окраине. Про первые шаги, первые слова, первый класс. Про то, как он учил меня ездить на велосипеде – во дворе, пока мама следила из окна.
– Ты был хорошим мальчиком, – говорил он. – Любопытным. Всё хотел знать – как и почему. Я думал – станешь инженером. Как я.
Я слушал молча. Пытался вспомнить – но воспоминания были размытыми, как старая фотография. Лицо отца, его голос, его руки – всё стёрлось. Тётя Зоя постаралась.
– Я хочу кое-что сделать, – сказал я ему на третий день.
– Что?
– Найти документы. Если Карцев подделал подпись – может, это можно доказать. Сейчас технологии другие. Экспертизы точнее.
Григорий покачал головой.
– Бесполезно. Я пытался. Много раз.
– Двадцать лет назад. А сейчас – другое время.
Он посмотрел на меня – долго, внимательно.
– Зачем тебе это?
– Потому что это несправедливо. Ты построил это здание. А сидишь на картонке у входа. Это неправильно.
– Мне уже неважно, Илья. Главное – ты здесь. Остальное...
– Мне важно.
Он замолчал. Потом тихо сказал:
– Ты похож на меня. В молодости. Такой же упрямый.
Я усмехнулся.
– Это комплимент?
– Не знаю. Упрямство – оно и погубить может. И спасти.
***
Прошёл месяц.
Григорий по-прежнему жил в подсобке. Михалыч устроил его уборщиком – неофициально, за наличные. Небольшие деньги, но свои. И главное – крыша над головой.
Я снял квартиру побольше. Однушка на окраине, зато с кухней. Григорий отказывался переезжать – говорил, что не хочет быть обузой. Но по выходным приходил ко мне – на ужин. Я готовил, он рассказывал истории. Медленно, шаг за шагом, мы учились быть семьёй.
Я поднял старые документы. Нашёл юриста – молодого, но толкового. Он изучил дело и сказал: шансы есть. Не большие, но есть. Новые методы экспертизы, новые свидетели, новые обстоятельства. Карцев умер, его сын продал здание – значит, нет заинтересованных сторон, которые будут давить на суд.
Мы подали иск.
Григорий не верил.
– Зря ты это затеял, – говорил он. – Только силы потратишь.
– Посмотрим.
Суд назначили на март.
***
Март выдался холодным. Снег не таял, ветер продувал насквозь. Я шёл в суд, и сердце билось где-то в горле.
Григорий сидел на скамейке в коридоре. Костюм на нём висел – я купил в секонд-хенде, размер угадал, но отец похудел за эти годы. Волосы зачёсаны назад, борода подстрижена. Другой человек.
– Готов? – спросил я.
Он пожал плечами.
– Готов ли я к тому, что проиграю снова? Наверное, да. Привык.
– Мы не проиграем.
Он посмотрел на меня.
– Откуда ты знаешь?
– Не знаю. Просто верю.
Он усмехнулся.
– Вера. Твоя мать так же говорила. «Просто верю». И была права – чаще, чем я.
Нас позвали в зал.
Заседание тянулось три часа. Документы, свидетели, экспертизы. Юрист говорил чётко, уверенно – я почти ничего не понимал, но верил ему. Григорий сидел рядом, неподвижный, как статуя. Только руки выдавали – он сжимал их на коленях так, что костяшки побелели.
Потом судья ушла совещаться.
Мы ждали сорок минут. Сорок минут, которые показались вечностью.
Когда она вернулась и начала читать решение, я не сразу понял слова. Что-то про «признать недействительным», «восстановить в правах», «компенсация».
Юрист повернулся ко мне.
– Мы выиграли, – сказал он. – Илья, мы выиграли.
Григорий не двигался.
Я взял его за руку.
– Папа. Мы выиграли. Здание – твоё. Официально.
Он смотрел на меня – и не верил. Двадцать лет он жил в мире, где справедливость не существовала. А теперь она вдруг случилась.
– Моё? – прошептал он.
– Твоё.
И тогда он заплакал. Прямо в зале суда, на глазах у всех. Плакал и улыбался одновременно – и я плакал вместе с ним.
***
Прошёл год.
Я стою у входа в «Воронов-плаза». Стеклянные двери отражают весеннее небо – голубое, яркое, без единого облака. Совсем не то серое январское небо, которое я видел в первый день.
Внутри – ремонт. Григорий затеял реконструкцию – говорит, давно пора обновить. Деньги от компенсации пошли на дело. Работа кипит, рабочие бегают, архитекторы спорят. Отец в своей стихии.
Он больше не похож на бездомного. Костюм сидит идеально, спина прямая, глаза живые. Шестьдесят три года – а выглядит моложе, чем год назад. Может, потому что наконец-то живёт. По-настоящему живёт.
– Илья!
Я оборачиваюсь. Григорий выходит из дверей, улыбается.
– Идём. Покажу кое-что.
Мы поднимаемся на крышу. Отсюда видна вся Москва – высотки, церкви, река вдалеке. Ветер треплет волосы.
– Двадцать лет назад я стоял здесь, – говорит Григорий. – Когда достроили здание. Думал – это начало. А оказалось – конец.
Он молчит, смотрит на город.
– А теперь – снова начало. Только другое. Лучше.
Я киваю.
– Лучше.
Он поворачивается ко мне.
– Спасибо, Илья. За всё. За то, что не прошёл мимо. За то, что поверил. За то, что боролся.
Я пожимаю плечами.
– Ты мой отец. Как иначе.
Он улыбается. Потом обнимает меня – крепко, уверенно, как человек, который больше не боится потерять.
Мы стоим на крыше здания, которое он построил. Отец и сын. После двадцати лет.
И я думаю: вот оно – счастье. Не в деньгах, не в зданиях, не в победах. В том, что ты нашёл того, кого потерял. В том, что тебя ждали. В том, что ты – дома.
Михалыч машет нам снизу, с крыльца.
– Эй! – кричит он. – Обед! Не голодайте там!
Григорий смеётся.
– Идём, – говорит он мне. – А то этот ворчун нас не простит.
Мы спускаемся.
У входа – новая вывеска. Рабочие только что повесили. Большие буквы: «Воронов-плаза. Основано в 2005 году. Восстановлено в 2027».
И рядом – маленькая табличка.
«Посвящается тем, кто ждал».
Я смотрю на неё – и улыбаюсь.
Стеклянные двери отражают весеннее небо. Голубое, яркое, полное надежды.
Как и должно быть.