12 марта
Обручальное кольцо лежит на тумбочке. Не на пальце — на тумбочке. Уже третий день.
Гена не замечает. Или делает вид.
Семь лет носила. Палец привык. Теперь там белая полоска — как шрам от наручников.
Смешно, да? Сама выбирала это кольцо. Сама говорила «да». Сама.
8 марта (четыре дня назад)
Праздник. Гости. Его родители, мои родители, пара друзей. Стол ломится — я готовила два дня. Салаты ровными горками, курица золотистая, даже торт сама пекла.
Гена открывает шампанское. Пробка в потолок. Все смеются.
— За женщин! — говорит он. — За наших любимых, терпеливых, прекрасных!
Терпеливых. Ключевое слово.
Я улыбаюсь. Разливаю, подаю, убираю, приношу. Официантка на собственном празднике.
К девяти Гена уже хорош. Щёки красные, голос громкий. Рассказывает про работу — какой он незаменимый, как начальник без него никуда.
Мой отец кивает. Моя мама смотрит в тарелку.
— Фай, неси горячее! — командует Гена.
Несу. Курица. Тяжёлое блюдо.
— А чего остыло? — Он тыкает вилкой. — Ты вообще следишь?
— Только из духовки, — говорю я. — Горячее.
— Не ври. Чуть тёплое.
Не спорь. Не сегодня. Гости.
— Хорошо, подогрею.
— Сядь. — Он хватает меня за руку. — Сядь и не суетись. Достала уже.
Сажусь. Все молчат. Отец изучает оливье. Мама трёт висок.
Тогда я ещё не знала, что это была репетиция.
8 марта, 22:47
Гости расходятся. Сначала друзья — им завтра на работу. Потом мои родители — мама устала, голова болит.
Остаются его родители. Зоя Павловна и Виктор Сергеевич. Свекровь и свёкор. Семь лет я их так называю. Семь лет они смотрят сквозь меня.
Гена открывает коньяк. Виктор Сергеевич не отказывается.
Я мою посуду. Гора тарелок. Гора бокалов. Гора.
— Фая! — голос из комнаты. — Фая, иди сюда!
Вытираю руки. Иду.
— Мать говорит, ты с Катькой созванивалась, — Гена смотрит мутным взглядом. — С какой Катькой?
Катя — бывшая одноклассница. Встретились случайно, обменялись номерами. Созвонились один раз.
— С Мироновой. Из школы.
— И чё вы там обсуждали?
Откуда он знает? Телефон проверял?
— Ничего особенного. Поболтали.
— Поболтали, — передразнивает он. — А мужика её ты знаешь? Он в налоговой работает. Ты что, специально?
Не понимаю связи. Он тоже не понимает. Просто хочет поскандалить.
— Гена, там посуда...
— ПОСУДА ПОДОЖДЁТ!
Вот оно. Начинается.
Зоя Павловна поджимает губы. Виктор Сергеевич наливает себе ещё коньяка.
— Я просто поговорила с подругой, — голос ровный, спокойный. Научилась. — Ничего криминального.
— Ничего криминального, — снова передразнивает. — А то, что ты меня позоришь — это ничего?
— Чем я тебя позорю?
Зря спросила. Зря.
Он встаёт. Стул скрипит по полу.
— Чем? Ты серьёзно спрашиваешь — чем?!
Список длинный. Я его наизусть знаю. Плохо готовлю (хотя два дня стояла у плиты). Мало зарабатываю (тридцать восемь тысяч на полставки, потому что ребёнка из сада забирать надо). Не так одеваюсь, не так хожу, не так дышу.
— Гена, давай завтра поговорим, — пытаюсь. — Ты устал, выпил...
— Я выпил?! — Он подходит ближе. — Ты мне указывать будешь?!
Виктор Сергеевич кашляет. Зоя Павловна сидит прямо, как статуя.
— Я не указываю. Я просто...
Договорить не успеваю.
Муж поднял руку на меня при гостях.
Не кулаком. Открытой ладонью. По щеке. Звук — как выстрел. Голова мотнулась, в ушах зазвенело.
Все молчали.
Виктор Сергеевич смотрит в свой коньяк. Моя мама уже дома. Мой отец уже дома. Друзья уже разъехались.
Никого. Я одна.
И тут встаёт Зоя Павловна.
Сейчас скажет, что я сама виновата. Сейчас скажет «довела мальчика». Сейчас...
— Гена, — голос тихий, но железный. — Сядь.
Он не садится. Стоит, тяжело дышит.
— Мам, ты не лезь. Это наше дело.
— Сядь, я сказала.
Что-то в её тоне. Что-то, чего я раньше не слышала. Гена тоже слышит. Садится.
Зоя Павловна подходит ко мне. Берёт за подбородок. Поворачивает голову. Смотрит на щёку.
— Витя, — говорит она мужу. — Вызывай такси.
— Зой, ну чего ты...
— Вызывай.
Виктор Сергеевич достаёт телефон.
Зоя Павловна смотрит на сына. Долго. Молча.
— Мам, — Гена пытается улыбнуться, — ну ты чего, подумаешь, поспорили...
— Я сорок три года с твоим отцом. — Голос ровный. — Сорок три года. Он ни разу. Ни разу, Гена.
— Так это вы, а мы...
— Я тебя такому не учила.
Кроме его матери.
Она уходит. Виктор Сергеевич за ней. Дверь закрывается.
Гена сидит, смотрит на стол. Я стою, держусь за щёку.
Десять минут тишины.
— Ну и что, — говорит он наконец. — Сама довела.
Иду в ванную. Смотрю в зеркало. Красное пятно на скуле. Завтра будет синяк.
Семь лет. Семь лет он срывался на словах. Почему сегодня — руками?
Не знаю. Не понимаю. Просто стою и смотрю на своё отражение.
9 марта
Сонька проснулась в семь. Ей пять, ей всё равно — праздник, не праздник.
— Мама, почему у тебя лицо красное?
— Ударилась ночью. О дверь.
Первая ложь. Или сотая? Я уже не считаю.
Гена спит до одиннадцати. Потом выходит, хмурый, помятый.
— Кофе есть?
Ставлю чашку. Наливаю.
— Слушай, — он отпивает, морщится, — ну извини. Перебрал вчера.
Извини. Как будто на ногу наступил.
— Угу.
— Ну не дуйся. Праздник был, расслабился.
Молчу. Мою посуду. Вчерашнюю, которая так и стояла.
— Мать, конечно, драму устроила, — продолжает он. — Такси среди ночи, будто я убил кого.
Молчу.
— Фай, ну серьёзно. Один раз за семь лет.
Один раз. А слова — каждый день? А взгляды? А то, как ты выключаешь свет, когда я ещё читаю? Как забираешь телефон «проверить»? Как говоришь, что я никому, кроме тебя, не нужна?
— Мне на работу, — говорю вслух.
— Какая работа? Суббота.
— Подработка. В кафе.
Вру. Нет никакой подработки. Просто хочу выйти из этой квартиры. Подышать.
10 марта
Звонит Зоя Павловна. Первый раз за семь лет — мне. Не Гене — мне.
— Фаина, как ты?
— Нормально, — автоматически.
— Я вижу. — Пауза. — Приезжай сегодня. Одна.
— Зачем?
— Поговорим.
Странно. Очень странно. Но еду.
Зоя Павловна встречает в дверях. Молча ведёт на кухню. Чай, пряники, белая скатерть.
— Садись.
Сажусь.
— Знаешь, сколько я молчала? — спрашивает она вдруг.
— О чём?
— Я видела. Как он с тобой разговаривает. Как смотрит. Видела и молчала.
Потому что он — твой сын. Потому что мать всегда на стороне сына.
— Витя такой же был, — продолжает она. — В молодости. Слово за слово, голос повышал. Один раз замахнулся — я чашку в него кинула. Попала. Рассекла бровь.
Смотрю на неё. Зоя Павловна. Шестьдесят восемь лет. Химическая завивка. Фартук с цветочками.
— И что потом?
— Потом сказала: ещё раз — и я ухожу. Он поверил.
— Гена не поверит.
— Знаю.
Пьём чай. Молчим.
— У тебя есть куда уйти? — спрашивает она наконец.
— Нет.
— А деньги?
— На карте тысяч пятнадцать. Гена остальное на своей держит.
Она кивает. Достаёт из кармана фартука конверт. Кладёт передо мной.
— Здесь сто. Накопила. Пенсия, с огорода продаю.
Смотрю на конверт. Не понимаю.
— Зоя Павловна...
— Он мой сын. Я его люблю. Но я выбираю правильную сторону. Не его.
Свекровь даёт деньги. На побег от собственного сына. Семь лет я думала, что она меня ненавидит.
— Я не могу это взять.
— Можешь. Вернёшь, когда встанешь на ноги.
Конверт лежит передо мной. Сто тысяч. Три моих зарплаты.
— Почему вы это делаете?
— Потому что у меня внучка. И потому что я сорок лет назад не ушла — зря. Витя исправился, но мог не исправиться. Мне повезло. Тебе — не повезёт.
Беру конверт. Руки не дрожат — удивительно.
— Спасибо.
— Не за что. И Фаина... — она смотрит мне в глаза. — Не тяни.
11 марта
Ищу квартиру. Однокомнатную, рядом с садиком. Тридцать тысяч в месяц плюс залог. Со ста тысячами — хватит на три месяца. А потом?
Потом работа. Полная ставка. Сонька пойдёт в продлёнку.
Пока Гена на работе — обзваниваю. Записываю адреса. Прячу бумажку в коробку с тампонами — туда он точно не полезет.
Вечером он приходит с цветами. Розы. Семь штук.
— Это тебе.
Беру.
— Спасибо.
— Фай, ну правда. Давай забудем, а? Глупость вышла.
Глупость. Пощёчина на глазах у родителей — глупость.
— Давай, — говорю. — Забыли.
Он улыбается. Обнимает меня. От него пахнет привычным одеколоном.
Семь лет этот запах был домом. Теперь от него тошнит.
— Вот и умница.
Ставлю розы в вазу. Готовлю ужин. Укладываю Соньку.
Обычный вечер. Обычная жизнь.
Кольцо по-прежнему на тумбочке.
12 марта (сегодня)
Утро. Гена ушёл. Сонька в саду.
Сижу на кухне. Передо мной — блокнот с расчётами.
Зарплата: 38 000.
Квартира: 30 000.
Садик: 3 500.
Еда: 20 000 минимум.
Итого нужно: 53 500.
Дефицит: 15 500.
Не сходится. Нужна полная ставка — это плюс двадцать тысяч. Или подработка.
Листаю вакансии. Бухгалтер на удалёнке. Требуют опыт от пяти лет — у меня три. Оператор колл-центра — график плавающий, не подходит. Продавец-консультант — стоять весь день, а вечером забирать ребёнка?
Сложно. Очень сложно.
А ты думала — легко? Думала — ушла и всё само решится?
Не думала. Просто хочу, чтобы никто больше не бил меня по лицу.
Звонок в дверь.
Открываю. Мама.
— Фая, доченька...
Обнимает меня. Крепко. Она маленькая, худенькая — а обнимает так, будто хочет защитить от всего мира.
— Мам, ты чего?
— Зоя Павловна звонила.
Вот как.
— И что сказала?
— Всё сказала. — Мама заходит, садится на табуретку. — Почему ты мне не рассказала?
— Что рассказывать?
— Что он тебя... — она запинается, — что он тебя бьёт.
— Он не бьёт. Один раз было.
— Один раз — это начало.
Молчу. Она права.
— Я не знала, — мама вытирает глаза. — Семь лет — и не знала. Думала, у вас всё хорошо. Ты никогда не жаловалась.
Потому что ты бы сказала «терпи». Потому что папа бы сказал «сама виновата». Потому что я привыкла справляться сама.
— Мам, я справлюсь.
— Одна?
— Не одна. Зоя Павловна помогла.
Мама качает головой.
— Его мать — помогла. А я, твоя мать, — не знала.
— Ты не виновата.
— Виновата. — Она лезет в сумку. — Вот. У нас с папой отложено. На ремонт хотели, но ремонт подождёт.
Конверт. Опять конверт.
— Мам, не надо...
— Надо.
Открываю. Пятьдесят тысяч.
— Это много.
— Это мало. Но пока — хватит.
Сто пятьдесят тысяч. Три месяца спокойной жизни. Может, четыре.
Ты точно хочешь этого? Уйти от мужа? Разрушить семью? А Сонька? Ей нужен отец.
Ей нужен отец, который не бьёт её мать.
13 марта
Смотрю квартиру. Улица Строителей, первый этаж, окна во двор. Маленькая, но чистая. Плита работает, вода горячая.
— Берёте? — хозяйка, пожилая женщина, смотрит оценивающе.
— Да.
— С ребёнком?
— С дочкой. Пять лет. Тихая девочка.
— Документы?
— Покажу завтра. И залог привезу.
Договариваемся. Заезд — через неделю. Двадцатого марта.
Еду домой. В голове — план. Дождаться, пока Гена уйдёт на работу. Собрать вещи — свои и Сонькины. Вызвать такси. Уехать.
Просто, да? Просто.
А если он не отпустит? Если придёт раньше? Если узнает?
Тогда будет сложнее. Но я всё равно уеду.
Вечером Гена весёлый. Получил премию. Предлагает отметить — ресторан, кино.
— Соньку не с кем оставить, — говорю.
— К маме отвезём.
— К твоей?
— Ну да.
Представляю: звоню Зое Павловне, прошу посидеть с внучкой. Она соглашается. А сама знает, что через неделю я заберу Соньку навсегда.
— Давай просто дома посидим, — говорю. — Устала.
Он не спорит. Заказываем пиццу. Смотрим какой-то фильм. Сонька засыпает у меня на коленях.
Идиллия. Картинка из рекламы. Папа, мама, дочка.
Кольцо на тумбочке.
17 марта
Четыре дня до переезда. Потихоньку собираю сумку. Документы — мои, Сонькины. Свидетельство о рождении, СНИЛС, полис. Фотографии — несколько штук, остальные пусть остаются.
Гена не замечает. Или замечает, но молчит.
Он последние дни странный. Тихий. Внимательный. Моет за собой посуду. Помогает Соньке с рисованием.
Может, он исправится? Может, тот вечер — правда случайность?
Нет. Я знаю, что нет. Потому что я это уже проходила — не с ним, с папой. Мама терпела двадцать лет. Папа кричал, потом извинялся, потом снова кричал. Не бил — но слова иногда больнее.
Я не хочу для Соньки такой жизни.
19 марта
Завтра. Завтра я уеду.
Сумки спрятаны на антресолях. Такси заказано на десять утра. Гена уходит в восемь. Два часа на сборы.
Всё продумано. Всё готово.
Звонит телефон. Незнакомый номер.
— Алло?
— Фая, это Витя. Виктор Сергеевич.
Свёкор. Никогда мне не звонил.
— Да, слушаю.
— Зоя заболела. Сердце. В больнице лежит.
Пол уходит из-под ног.
— Что? Когда?
— Вчера ночью. Скорая забрала. Гене не говори — он расклеится. Потом скажем.
— Как она?
— Врачи говорят — стабильно. Но... — он замолкает. — Ты завтра хотела, да?
Он знает. Зоя ему рассказала.
— Да.
— Подожди пару дней. Пока Зоя не выпишется. Она хочет с Сонькой попрощаться.
Попрощаться. Потому что потом Гена нас к себе не пустит.
— Хорошо.
— Спасибо, Фая. Ты хорошая. Жаль, что Генка этого не видит.
Отключается.
Сижу на диване. Завтра — отменяется. Квартира ждёт, деньги есть, план есть. А завтра — отменяется.
Это знак? Вселенная говорит: «Останься»?
Нет. Это просто жизнь. Она никогда не идёт по плану.
22 марта
Зою Павловну выписали. Инфаркт мелкоочаговый. Постельный режим, таблетки, никакого стресса.
Никакого стресса.
А я собираюсь забрать её внучку.
Еду к ней. Одна.
Она лежит на диване, бледная, маленькая. Совсем другая — не та железная женщина, что встала за меня восьмого марта.
— Фая, — голос слабый. — Прости, что задержала.
— Как вы себя чувствуете?
— Как старуха. — Улыбается. — Садись.
Сажусь рядом. Беру её руку.
— Ты всё ещё хочешь уйти? — спрашивает она.
— Да.
— Правильно. — Сжимает мои пальцы. — Соньку воспитаешь. Ты сильная.
— Я не чувствую себя сильной.
— Никто не чувствует. Но ты — сильная. Я вижу.
Плачу. Первый раз за эти две недели — плачу.
— Гена приедет завтра, — говорит она. — Витя ему сказал наконец. Будет здесь целый день. Это твой шанс.
Шанс. Пока он у матери — я уезжаю.
— Спасибо. За всё.
— Береги Соньку.
— Берегу.
Ухожу. У двери оборачиваюсь.
— Зоя Павловна... Вы ведь знали, что у вас плохо с сердцем?
— Знала.
— И всё равно...
— Он мой сын. Но ты — мать моей внучки. Это важнее.
23 марта
Утро. Гена уезжает к родителям в семь — раньше, чем обычно.
— Не знаю, когда вернусь, — говорит он с порога. — Ты за Сонькой сама?
— Сама.
— Ну давай.
Дверь закрывается.
Стою в коридоре. Тишина. Сонька ещё спит.
Сейчас. Сейчас или никогда.
Достаю сумки с антресолей. Два больших чемодана, рюкзак с документами.
Бужу Соньку.
— Малыш, просыпайся. Мы едем к бабушке.
— К какой?
— К новой. Ты её ещё не видела.
Она сонная, не понимает. Но одевается, не капризничает.
Вызываю такси.
— Улица Строителей, дом 14.
— Пятнадцать минут.
Выношу чемоданы в коридор. Возвращаюсь за рюкзаком.
Звук ключа в двери.
Нет. Нет. Нет.
Гена стоит на пороге. Смотрит на чемоданы. На меня. На Соньку в куртке.
— Это что?
— Гена...
— ЭТО ЧТО, Я СПРАШИВАЮ?!
Сонька вздрагивает. Прячется за мою ногу.
— Мы уезжаем, — говорю. — Я подам на развод.
— Ты... — Он делает шаг вперёд. — Ты никуда не уедешь.
— Уеду.
— ТЫ КОМУ ОБЯЗАНА ВСЕМ, ЧТО У ТЕБЯ ЕСТЬ?!
Первая волна. Атака.
— У меня ничего нет.
— А квартира?! А машина?! А жрать три раза в день?!
— Квартира твоя. Машина твоя. Еду я готовлю сама.
Он не ожидал. Застыл.
Вторая волна. Отрицание.
— Ты не посмеешь. Это я не отпущу Соньку. Судом заберу.
— Попробуй. У меня есть свидетели, что ты поднял на меня руку.
— Какие свидетели?!
— Твои родители.
Он бледнеет.
— Мать не будет... Она не станет против меня...
— Она уже.
Третья волна. Торг.
— Фай, — голос меняется, становится мягким. — Фая, давай поговорим. Ну погорячился я тогда. Ну бывает. Давай сядем, обсудим...
— Нет.
— Я изменюсь. Правда изменюсь. Пойду к психологу. Брошу пить. Всё, что хочешь.
— Гена. Нет.
Такси гудит внизу.
Беру Соньку за руку. Беру чемодан.
— Пусти.
Он стоит в дверях. Не двигается.
— Пусти, — повторяю.
— Или что?
— Или я позвоню в полицию. И твоей матери. Выбирай.
Секунду. Две. Три.
Он отступает.
Выхожу. Сонька за мной. Чемоданы волоку сама.
— ТЫ ПОЖАЛЕЕШЬ! — несётся вслед. — ТЫ ЕЩЁ ВЕРНЁШЬСЯ!
Лифт закрывается.
25 марта
Новая квартира. Маленькая, но наша.
Сонька привыкает. Спрашивает, почему мы не дома, где папа. Отвечаю: мама и папа поживут отдельно. Так бывает.
Она не понимает. Но принимает.
Работа. Нашла — бухгалтер в строительной фирме, полная ставка, сорок пять тысяч. Начинаю через неделю.
Денег впритык. Но хватает.
Зоя Павловна звонит каждый день. Спрашивает про Соньку. Про меня. Про то, как мы устроились.
— Гена бесится, — говорит она однажды. — Витя его еле держит.
— Он что-то сделает?
— Нет. Я ему сказала: тронешь их — потеряешь мать. Поверил.
Поверил. Ей — поверил. Мне бы не поверил.
1 апреля
Месяц. Месяц без него.
Странное чувство: не радость, не горе. Пустота. Как после операции — наркоз отходит, а боли ещё нет.
Или уже нет.
Обручальное кольцо лежит на тумбочке. Здесь, в новой квартире. Не знаю, зачем привезла.
Может, когда-нибудь продам. Может, выброшу. Может, оставлю — как напоминание.
Сонька рисует за столом. Дом, дерево, солнце. Два человечка — большой и маленький.
— Это кто? — спрашиваю.
— Это ты и я.
Два человечка. Никого больше.
Этого достаточно.
P.S.
Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, подаст ли Гена на развод сам или буду подавать я. Не знаю, заберёт ли он Соньку на выходные или откажется платить алименты.
Не знаю, позвонит ли мне мама через год и скажет: «Доченька, может, всё-таки вернёшься?»
Не знаю, простит ли меня Сонька, когда вырастет. Или обвинит.
Не знаю ничего.
Но сейчас — сейчас я сижу в своей квартире, смотрю на рисунок дочери, и на моей щеке нет синяков.
Этого достаточно.
Пока — достаточно.
