— Уберите своё корыто! — Регина даже не кричала. Она цедила слова сквозь зубы, медленно, с такой брезгливостью, будто я была не человеком, а липким пятном на её идеально белом пальто. Моя старенькая «Нива» с ржавым краем капота и впрямь смотрелась дико рядом с её глянцевым «Бентли». Как облезлая дворовая кошка на выставке аристократов.
Я открыла окно, и в салон тут же ворвался запах её парфюма — тяжелый, приторный жасмин, от которого сразу запершило в горле. «Простите?» — переспросила я, глупо надеясь, что она просто обозналась. Но нет. Она оглядела мой растянутый свитер, мои руки — сухие, в трещинах от вечной работы — и скривилась. «Я сказала, убери рухлядь, нищебродка. Тут приличные люди паркуются, а не хлам со свалок».
В груди что-то лопнуло. Не обида даже — ярость, холодная и острая, как осколок льда. Почему она решила, что имеет право? Тогда, на парковке у ресторана «Версаль», я еще не знала, что через три месяца эта самая Регина будет стоять передо мной в совсем другой позе. И голос её будет звучать иначе. Совсем иначе.
Знаешь, как это бывает? Когда жизнь дает под дых, а потом еще и сверху добавляет, чтобы не встала. Мне сорок четыре. В этом возрасте нормальные женщины уже детей в институты пристраивают и о внуках мечтают, а я... я стояла на коленях. Бизнес мужа прогорел, сам он ушел в туман, оставив мне долги и вот эту самую «Ниву». Ресторан «Версаль» когда-то был моим вторым домом — я работала там управляющей в лучшие годы. А теперь приехала забрать остатки документов, старые рекомендации, хоть какой-то шанс зацепиться за жизнь.
Первый месяц после той встречи с Региной был... ну, скажем так — адом. Я спала по четыре часа. Сначала мыла полы в торговом центре (да-да, корона не свалилась, хотя шея затекала страшно), а по ночам сидела над старыми связями. Звонила, унижалась, просила. Руки дрожали, когда набирала номера бывших партнеров. А в голове всё крутилось это её: «Нищебродка». Оно жгло изнутри. Оно стало моим топливом.
К месяцу второму я нашла нишу. Старое оборудование для ресторанов — то, что все списывали в утиль, я знала, как реанимировать. У меня были контакты лучших техников, которые работали за копейки, но творили чудеса. Я перепродавала, возила запчасти на этой самой «Ниве», которая гремела всеми костями, но ехала. Ехала, черт возьми! Помню, как в ноябре застряла в грязи под Гатчиной. Холод собачий, пальцы не разгибаются, а я толкаю эту махину и смеюсь. И плачу. И опять смеюсь. Потому что знала — я не сдохну. Только не сейчас.
Третий месяц стал переломным. Я открыла небольшую контору по консалтингу и кризис-менеджменту в сфере общепита. И вот — ирония судьбы, та еще стерва — ко мне пришел запрос. Крупная сеть ресторанов, терпящая убытки. Владелец — какой-то крутой инвестор из Москвы, а на месте всем заправляет... ну конечно. Регина. Оказалось, «Бентли» был подарком мужа, а сама она за год умудрилась вбухать в убыточный проект все семейные накопления.
День встречи я помню до секунды.
Офис в центре, панорамные окна, запах дорогой кожи. Я приехала на своей «Ниве» — специально. Припарковала её прямо перед входом, на месте «для руководства». На мне был строгий костюм — не за сто тысяч, конечно, но сидел он идеально.
Когда я вошла в кабинет, Регина даже не подняла головы. — Ну, где там этот ваш эксперт? — бросила она секретарше. — Пусть заходит, у меня мало времени.
Я прошла вперед и медленно села в кресло напротив. Регина подняла глаза. Сначала в них было недоумение. Потом — узнавание. А потом... боже, это надо было видеть. Её лицо побелело, как лист бумаги, по которому разлили известь. Рот приоткрылся, но слов не было. Только тихий, сиплый звук, похожий на втягивание воздуха через соломинку.
— Вы? — выдавила она наконец. Руки её, лежавшие на мраморной столешнице, мелко-мелко задрожали. Золотая пряжка на её часах звякнула об стол. — Это какая-то ошибка...
— Ошибки здесь только в твоих отчетах, Регина, — я положила перед собой папку. Спокойно так, без надрыва. — Убытки в тридцать процентов за квартал. Это не ошибка, это профнепригодность.
Она пыталась что-то сказать, оправдаться, её губы гуляли сами по себе, а взгляд метался по комнате, ища спасения. Но спасения не было. Я смотрела на неё и не чувствовала триумфа. Только странную, тихую пустоту. Она выглядела жалкой. Эта женщина, которая три месяца назад считала себя богиней асфальта, сейчас не могла связать двух слов.
— Я слышала, ты называла мою машину «рухлядью», — я чуть наклонилась вперед, ловя её взгляд. — Так вот, эта рухлядь вывезла меня из ямы. А твой «Бентли», судя по залогам в банке, скоро сменит владельца.
Регина вжалась в кресло. Весь её пафос, всё это напускное величие осыпалось, как дешевая штукатурка. Она вдруг стала маленькой, сутулой и очень... старой. Хотя мы ровесницы.
— Пожалуйста... — прошептала она. — Муж меня убьет, если узнает, что я всё провалила.
— Убивать не будет, — отрезала я. — Но работать ты здесь больше не будешь. Я принимаю управление сетью. Это условие инвестора. А ты... ты можешь идти. Твоё место на парковке уже занято. Моей «Нивой».
Она вышла из кабинета, пошатываясь на своих дорогущих шпильках. Цокот их по мрамору больше не казался мне властным. Это был звук поражения. Тихий и окончательный.
Теперь я сижу в этом кабинете. Контракт подписан, команда набрана, дела пошли в гору уже через месяц. Регина? Она пыталась устроиться в пару мест, но моя репутация в городе теперь весит побольше её былых понтов. Говорят, она продала то самое пальто и переехала в однушку на окраине. Справедливо? Наверное. Жизнь — штука цикличная. Сегодня ты на вершине, а завтра... завтра ты смотришь в окно «Нивы» и надеешься, что она заведется.
Я НЕ ПРОСТО ВЫИГРАЛА ЭТУ БИТВУ. Я ПОСТРОИЛА СВОЮ ИМПЕРИЮ НА ОБЛОМКАХ ИХ ПРЕЗРЕНИЯ.
Старую машину я, кстати, так и не продала. Стоит в гараже моего нового дома. Как напоминание.
Иногда, когда мне кажется, что я начинаю слишком сильно задирать нос, я захожу туда, вдыхаю запах старой кожи и бензина и провожу рукой по ржавому краю капота. Помогает. Отрезвляет лучше любого холодного душа.
А как бы вы поступили на моем месте? Стали бы помогать человеку, который когда-то смешал вас с грязью, или позволили бы ему испить эту чашу до дна? Ведь доброта — это сила, но справедливость... справедливость — это фундамент. Мой фундамент теперь крепче гранита. И никто, слышите, никто больше не посмеет назвать меня нищебродкой. Потому что теперь я знаю цену каждой копейке и каждому слову. И эта цена — моя свобода.
Вопрос… Почему именно я? Хотя, почему она решила, что имеет право. Ресторан «Версаль» – пафосное место. Я там… работала, когда-то, но давно. И сейчас – просто приехала забрать забытые документы. Ну и вот, Нива моя, конечно, рядом с… Ну и что, но моя, и то корова. Но и тут эта… Регина. В пальто за сто тысяч, наверное, и лицо – как будто ей все должны. Подходит, цокает своими шпильками по асфальту, и прямо на меня:
«Уберите своё корыто!» – она мне. Но я даже не сразу поняла, что. Думала, может, обозналась. Но открываю окно, спрашиваю спокойно:
«Простите?»
«Себя посмотри!» – она как взбесится. – «Я сказала, уберите свою рухлядь! И моё место!»
«Вообще-то здесь нет знака, что место зарезервировано», – говорю, но стараясь не заводиться. Но, но ее тон… ее взгляд…
«Да ты кто такая вообще?» – хотя она меня оглядывает с презрением, но как таракана раздавить хочет. Но, да, ржавая, и то нашла, где парковаться, нищебродка! И, и тут… как будто в меня плюнули. Но вот прямо в лицо. Хотя я двадцать лет пахала как лошадь, чтобы эту Ниву купить. Хотя, да, она старая, хотя…
Кричать, но… моя. Но и тут эта мадам… Волна, горячая волна поднимается от живота к горлу, руки сжимаются в кулаки. Но запах ее духов – приторный жасмин – душит, потому что хочется… Хочется ударить. Потому что… – вот что я хочу сказать... Молчу и смотрю ей в глаза......И вижу… ничего, потому что пустоту. Хотя… – одним словом... как будто я для нее – воздух. Просто невидимая. А, да, что она еще больше распаляется. Ну, машет руками, чуть ли не брызжет слюной:
«Да я сейчас охрану вызову! Быстро объяснят, – то они тебе. Ты вообще кто такая, чтобы мне указывать?»
И тут… она хватает меня за рукав. За рукав моей старой куртки, и тянет из машины. Но грубо так, рывком, хотя я чуть не вывалилась на асфальт. Но вот тогда… что-то сломалось и перещелкнуло. Я не стала кричать и не стала драться, потому что просто выпрямилась. Отряхнула куртку. И спокойно так говорю:
«Вы пожалеете об этом».
Развернулась и пошла, не к Ниве, к «Версаля», потому что мои ключи. Я их забыла вчера. Хотя… а она… она не знает, кто я. Хотя… может, и к лучшему. И тут звонок, и незнакомый номер. Хотя, беру трубку......
«– Елена Сергеевна… это из полиции. Хотя, тут, понимаете, поступило заявление…»
– Елена Сергеевна? Это из полиции. Тут, понимаете, поступило заявление…
Я замерла. Вдруг неподъёмным, телефон в руке стал. В животе – холодная судорога.
– Полиция? Какое заявление?
– Вы пожалеете об этом.
Развернулась и пошла. Не к Ниве. К ресторану. К "Версалю". К своему "Версалю". Ноги дрожали. В голове – пустота. Что я делаю? Куда я иду? Зачем?
И вот звонок. Незнакомый номер. Полиция. Заявление. Какое заявление? Кто на меня написал? Она? Эта леопардовая фурия?
– Елена Сергеевна, – голос в трубке был сухим и официальным, – тут, понимаете, поступило заявление о… хулиганстве.
Хулиганстве? Я? Господи, это уже слишком. Я молчала. Не знала, что сказать. Внутри всё кипело. Ярость, обида, отчаяние – всё смешалось в один ком.
– Вы можете подъехать в участок для дачи показаний? – продолжал голос.
– Сейчас? – выдавила я из себя.
– Желательно.
Что делать? Ехать в полицию? Объяснять что-то? Доказывать свою невиновность? Или… Или послать их всех к черту?
Я посмотрела на "Версаль". Его пафосный фасад, его сверкающие огни. И вдруг поняла. Я больше не боюсь.
– Хорошо, – сказала я в трубку. – Я приеду. Но сначала… Я должна кое-что сделать.
И тут… я увидела его. Он выходил из ресторана. В дорогом костюме, с букетом роз. Муж. Мой бывший муж. Тот, кто предал меня. Тот, кто оставил меня ни с чем. И тут я всё поняла…
Неужели я должна была молчать? Двадцать лет… я молчала.
– Уберите эту нищенку, – прошипела она, – она портит аппетит.
Её голос – едкий, как уксус. Я сидела за столиком у окна, в своей старой, как мир, куртке. Холодный пот. Регина. Всегда она. Всегда рядом, всегда в мехах, всегда с этим презрительным взглядом. Запах её духов – жасмин, удушливый, как ловушка.
А вокруг – тишина. Полная, оглушительная тишина. Официанты, будто парализованные, избегали моих глаз. "Версаль". Мой "Версаль". И я – никто. Просто пятно на их безупречном фоне.
Мой желудок скрутило. Не от голода. От унижения.
От этой беспомощности, которая сковала меня так, что я не могла даже дышать. Я чувствовала, как краснеют щеки. Это не страх. Нет. Это что-то другое. Что-то первобытное, яростное. Как будто внутри меня проснулся зверь, которого я так долго держала на цепи. Зверь, который больше не хотел смиряться. Не хотел терпеть.
И вот тогда я решила. В тот момент, когда её слова… "Хватит. Я больше не буду той, кем меня хотят видеть. Я не нищенка. Я – хозяйка. И я им это покажу."
Я встала. Медленно. Нарочито медленно. Скрежет стула по полу – единственный звук в этой звенящей тишине. Регина… Официанты замерли.
Я — вот что я хочу сказать... посмотрела на нее. Улыбнулась. И сказала: "Я сейчас вернусь."
Я вышла из ресторана. Сердце колотилось где-то в горле. Воздух – прохладный, с запахом пыли. Я шла. Куда? Сама не знала. Просто шла. И вдруг – звонок. Незнакомый номер. Я ответила.
"Елена Сергеевна?" – голос в трубке – официальный, безэмоциональный. "Полиция. Поступило заявление? На меня? Господи. Это уже… это уже чересчур." Я молчала. Ярость, обида, отчаяние – всё смешалось в один ком. "Вы можете подъехать в участок?" – продолжал голос. Подъехать? Объяснять? Доказывать?
Я посмотрела на сверкающие огни "Версаля". На его… И вдруг… я поняла. Я больше не боюсь.
"Хорошо," – сказала я. "Я приеду. Но сначала…"
И тут… я увидела его. Он выходил из ресторана. В дорогом костюме. С букетом роз. Муж. Мой бывший муж. Тот, кто предал меня. Тот, кто оставил… И тут я всё поняла…
Что чувствуешь, когда человек, только что… Смесь триумфа и… гадливости.
"Вызовите управляющего," – голос мой резал воздух, как нож. И рука – вот она, из сумочки достает её. Папку. С документами. Та самая. Небрежно так бросила на стол. "Здесь, кажется, небольшое недоразумение."
Лицо Регины… "вот что я хочу сказать..." Мама дорогая. Как она побледнела. А ведь только что – королева. Сверкала бриллиантами, раздавала указания. А теперь… мышь. Серая мышь. И ведь смотрит на меня. Искренне так смотрит. Умоляет.
А я? Что я чувствовала? Победу? Нет. Не совсем. Скорее, темное удовольствие. Знаю, но… это неправильно. Но так… сладко.
Кофе пах. Горький такой запах. Как будто пепел. И тишина вокруг. Все замерли. Ждут. Управляющий… появился. Запыхавшийся. Видно, бежал. И как он посмотрел на Регину! С укором? С ненавистью? Не знаю. Но точно…
И вот он кланяется. В ноги, кажется, упадет сейчас? На глазах у всей этой… публики. Которая еще час назад мне в рот заглядывала. А теперь…. Брезгует.
Я смотрела на него. На управляющего. На Регину. На их лица. И… мне стало противно. От себя? От них? От всего этого… цирка?
"Вы… вы хотели что-то сказать?" – голос Регины дрожал. Как у школьницы, которую вызвали к доске.
И тут… я делаю то, чего сама от себя не ожидала. Молчу. Просто смотрю. В глаза. И улыбаюсь. Потом повернулась и вышла.
В животе… В животе – тоже. Только сердце… колотится.
Где-то в горле. Воздух на улице – прохладный. Пахнет пылью. И бензином. Как в гараже у отца. Почему-то… И стало… Иду. Куда? Не знаю. Просто иду.
Звонок. Незнакомый номер. Не хочу отвечать. Но любопытство победило.– Елена Сергеевна? – голос в трубке – официальный. Без эмоций. – Полиция. Поступило заявление…
Заявление? На меня? Да что ж это такое…
Молчу. Ярость. Обида. Отчаяние. Все смешалось.– Вы можете подъехать в участок? – продолжает голос.Подъехать? Объяснять? Доказывать? Снова?Остановилась. Смотрю на огни "Версаля". На его пафосный фасад. И вдруг… понимаю. Я больше не боюсь.– Хорошо, – говорю в трубку. – Я приеду. Но сначала… я должна.
И тут… вижу его. Он выходит из ресторана. В дорогом костюме. С букетом роз. Муж. Мой бывший муж. Тот, кто предал. Тот, кто оставил… ни с чем. И тут я всё поняла…
– Столик её больше не накрывать, – сказала я. – И скидку эту… пожизненную… аннулировать.Я сказала это слишком громко. Наверное. Официанты замерли. В зале повисла тишина. Только Степаныч, старый повар, помешивал что-то в огромной кастрюле. Слышно, как булькает. Буль-буль-буль… Как будто кто-то тонет.
Регина… Она всегда приходила в "Версаль" как к себе домой. Заказывала один и тот же салат, одно и то же вино. Сидела за своим любимым столиком у окна. Смотрела на город свысока. Как королева. А теперь – всё. Нет больше королевы. Нет столика. Нет скидки.
Свекровь говорила, что я никогда не смогу управлять рестораном. Что я – деревенщина, неотесанная. Что мне место на кухне, а не в зале. Я ей докажу! Я ей покажу! Но сейчас… Сейчас я смотрю на испуганные лица официантов и понимаю… Я поступаю так же, как она. Как Регина. Высокомерно, надменно, жестоко.
Внутри всё сжалось. Холодок по спине. Запах жасмина от её духов вдруг стал тошнотворным. Степаныч подошёл. Молча смотрит на меня. Качает головой. Старый. Морщины как трещины на старом дереве. Помнит, наверное, как я посудомойкой тут начинала.– Нехорошо это, Лена, – тихо говорит. – Не по-людски.
Я молчу. Что я могу сказать? Он прав.
Регина выходит. Глаза красные. Слёзы на щеках. Как у школьницы, которую вызвали к доске. Смотрит на меня… И тут… я делаю то, чего сама от себя не ожидала. Молчу. Просто смотрю. В глаза. И улыбаюсь.
Потом повернулась и вышла. Голова – пустая. В животе – тоже. Только сердце… колотится. Где-то в горле. Воздух на улице – прохладный. Пахнет пылью. И бензином. Как в гараже у отца. Вспомнила детство.
Иду. Куда? Не знаю. Просто иду.
Звонок. Незнакомый номер. Не хочу отвечать. Но… любопытство победило.– Елена Сергеевна? – Голос в трубке – официальный. Без эмоций. – Полиция. Поступило заявление…
Заявление? На меня?
Молчу. Ярость. Обида. Отчаяние. Все смешалось.– Вы можете подъехать в участок? – продолжает голос.Подъехать? Объяснять? Доказывать? Снова?Остановилась. Смотрю на огни "Версаля".
На его пафосный фасад. И вдруг понимаю: я больше не боюсь.— Хорошо, — говорю я в трубку. — Я приеду. Но сначала… я кое-что должна сделать.
И тут вижу его. Он выходит из ресторана. В дорогом костюме. С букетом роз. Муж. Мой бывший муж. Тот, кто предал. Тот, кто оставил… ни с чем. И тут я всё поняла.
— Заявление? — Пауза. — Елена Сергеевна, — снова пауза, — вот что я хочу сказать. На вас, гражданин… ну, не важно. Просит разобраться.— Вы можете подъехать? — Могу ли я? В "Версаль", как он его назвал… Никогда. Но… в полицию? Объяснять? Доказывать? Снова?
Смотрю на огни этого блядского цирка. Пафос. Золото. Вспоминаю, как отец говорил: "Ленок, деньги – это не главное. Главное – остаться человеком". А я? Я осталась? Внутри — пустота. И злость. Холодная, как лед.
Я больше не боюсь.— Хорошо, ну да, — говорю в трубку. — Я приеду. Но сначала… одно дело. Маленькое. Но важное.
Вижу его. Издалека. Выходит из "Версаля". В костюме, как с иголочки. Розы — алые, наверное, самые дорогие. Ублюдок. Мой бывший муж. Тот, кто предал. Тот, кто оставил меня… ни с чем. И тут понимаю.
Господи, как же я устала. Кофе. Хочу кофе. Крепкого, чтобы аж зубы сводило. Дома. В тишине. Но нет. Нельзя.
Сажусь в машину. "Нива". Старая, ржавая. Отец любил ее. Запах — старой кожи и бензина. Сейчас это — мой запах. Запах свободы. Включаю зажигание. Мотор рычит, как зверь. Скрежет металла об асфальт. Поехали.
Еду за ним. Тихо. Незаметно. Как тень. Он садится в такси. Дорогое. Черное. За ним.
Остановились у какого-то отеля. Пафосного. С фонтаном. И швейцаром в ливрее. Он выходит. Открывает заднюю дверь. И… вот она. Молодая. Красивая. В красном платье. Та самая… любовница.
Внутри… ничего. Ни злости. Ни обиды. Только… усталость. Они заходят в отель. Держась за руки. Смеются. Счастливые.
Я достаю телефон. Набираю номер.— Алло? Здравствуй, мам.— Ленусь? Что случилось? Ты чего так поздно?— Мам… я… кажется, я что-то натворила.— Что? Что случилось, дочка?— Мам… я продаю "Ниву".Тишина.— Лена? Ты с ума сошла? Это же память об отце!— Знаю, мам. Знаю. Но… так надо.— Кому надо?— Мне.
Закрываю глаза. Представляю себе лица тех, кому нужны деньги. Тем, кто борется за жизнь. Тем, кому хуже, чем мне. Гораздо хуже.— Лена… — голос матери дрожит. — Что ты задумала?— Ничего, мам. Просто… хочу помочь.— Кому?— Всем.
Сбрасываю звонок. Достаю из кармана… кольцо. Янтарь. Отцовское. Единственное, что осталось. Сжимаю его в руке. Тепло. И вдруг понимаю. Я не могу. Не могу отдать его. Это — часть меня. Часть отца. Часть моей… прошлой жизни.
Завожу машину. Снова рычит. Зверь. Еду… домой. В тишине. В темноте. Ночь. Город спит. А я… нет.
Звонок. Незнакомый номер. Снова.— Елена Сергеевна?— Да.— Это… из благотворительного фонда. На ваш счет поступили деньги.— Да. Я знаю.— Огромная сумма. От кого?— Не важно. Просто… помогите тем, кому это нужно.— Конечно. Но… мы должны знать…— Не должны.
Сбрасываю звонок. Выключаю телефон. Сажусь на кровать. Смотрю на кольцо.
Янтарь. Теплый. Живой. Как будто отец рядом.
И тут стук в дверь. Резкий. Настойчивый. Сердце замирает. Кто там? В три часа ночи?
Открываю дверь. И вижу его. Муж. Бывший муж. Пьяный. Злой. С букетом роз. Разорванных.
– Ты… – говорит он. – Ты, сука.– Что тебе нужно?– Где деньги?– Какие деньги?– Не прикидывайся! Я знаю! Ты продала "Ниву"!– И что?– Где деньги?!– На благотворительность, – Я отдала их.– Ты… дура!– Может быть.
Он хватает меня за руку. Сильно. Больно.– Отдай деньги!– Не отдам.– Я тебя убью!– Попробуй.
Смотрю ему в глаза. Не боюсь. Ни капли. Он отпускает мою руку. Отступает.– Ты… ты изменилась.– Да.– Я тебя не узнаю.– Это к лучшему.
Он уходит. Бросает розы на пол. И захлопывает дверь.
Я закрываю дверь на замок. И прислоняюсь к ней спиной. Дрожу. Но не от страха. От злости. И от облегчения. Я свободна. Но что дальше?
Звонок. Снова. Незнакомый номер. Беру трубку.– Алё?– Елена Сергеевна? Это полиция.– Да?– Мы задержали вашего бывшего мужа.– За что?– За нападение. На вас.
Пауза. Он… признался.– В чем?– Во всем.
И тут всё только начинается.
Меня вышвырнули из «Версаля» как старую половую тряпку. Прямо на глазах у всех. Двенадцать лет брака, тысячи совместных завтраков, общие планы на старость — и вот я стою на брусчатке, а охранник в дешёвом костюме смотрит сквозь меня. «Вам здесь не рады, Елена Сергеевна», — процедил он. И это было всё. Конец.
Мой муж, мой Паша, просто стёр меня ластиком из своей новой, блестящей жизни. Я стояла, сжимая в руках старую сумку, и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Громко. Со скрежетом. Сможете ли вы простить человека, который отобрал у вас право даже на собственное имя? Я тогда не знала. Я просто смотрела на золотую вывеску этого проклятого ресторана и шептала: «Ты ещё приползёшь». Но тогда в это не верил никто. Даже я сама.
Первый месяц я просто выла. В голос. В пустой съёмной однушке на окраине, где из мебели была только кровать и старая батина «Нива» под окном. Паша забрал всё: счета, квартиру, даже круг общения. Друзья? Ха! Они испарились быстрее, чем пузырьки в его дорогом шампанском.
К месяцу третьему… знаете, в какой-то момент слёзы просто кончаются. Остаётся только соль на щеках и странная, холодная злость. Я пересела на ту самую «Ниву». Ржавый край капота, запах старой кожи и бензина — это стал мой мир. Я начала возить грузы. Сначала коробки с дешёвой косметикой, потом — запчасти. Понимаете? Я, женщина, которая ещё недавно выбирала оттенок шёлка для штор, теперь спорила с мужиками в мазуте из-за цены на карданный вал. И мне… мне это чертовски нравилось. Я оживала. Руки стали грубее, но взгляд — твёрже. Я больше не была «женой Павла Аркадьевича». Я становилась собой.
И вот — тот самый вечер. Кульминация моего личного ада. Я приехала к тому самому отелю с фонтаном, за которым следила неделю. Моя «Нива» тарахтела, как раненый зверь, выделяясь среди лакированных иномарок. И я увидела его. Паша выходил из «Версаля».
Весь такой идеальный, в костюме, который стоил как три моих машины. А рядом — она. Та самая «красная тряпка». Молодая, в платье цвета артериальной крови. Он открывал ей дверь такси, и тут… мой телефон завибрировал. Полиция. «Елена Сергеевна? На вас заявление… Павел Аркадьевич просит разобраться с преследованием…» Я смотрела, как он смеётся, целуя её в макушку. И в этот момент он поднял глаза. Увидел меня. Его лицо… Боже, это надо было видеть. Оно не просто побелело. Оно стало серым, как пепел. У него задрожали руки, он выронил букет алых роз прямо в лужу. Он понял, что я не просто «бывшая». Я — свидетель всего его грязного взлета, и я здесь не для того, чтобы плакать. Я здесь, чтобы забрать своё.
— Вы можете подъехать в отделение? — спросил голос в трубке. — Елена Сергеевна?— Я приеду, — ответила я, не сводя глаз с Паши. — Но сначала… я закончу одно дело.
Я не стала устраивать истерик. Зачем? Я просто медленно поехала прямо на них. Скрежет металла «Нивы» об асфальт звучал как похоронный марш для его репутации. Он отпрянул, прижимая к себе свою куколку. Я видела его страх. Настоящий, животный страх человека, который построил замок из лжи и теперь видит, как он рушится. Его «Версаль» оказался картонным домиком. Полиция? Пусть. Суды? Да с радостью. Теперь у меня были доказательства его махинаций, о которых он в пылу развода просто забыл. Он думал, я сломаюсь. А я закалилась. Теперь я стояла над ним — не физически, нет, — морально. И он это знал. Его новая пассия смотрела на него с недоумением, а он… он просто молчал, судорожно сглатывая слюну.
Прошло восемь месяцев. Моя транспортная компания теперь ворочает миллионами. Вчера свекровь — бывшая, слава Богу — позвонила. Плакала. Говорила, что Паше нужна работа, что его счета арестованы, что та девица в красном сбежала, как только пахнуло жареным. Я слушала её, сидя в своём новом офисе, и поправляла золотую пряжку на туфле.— Я помогу, — сказала я спокойно. — Пусть приходит завтра. К восьми утра. На склад. Разгружать фуры. На МОИХ условиях.
Теперь я точно знаю: я не ошиблась тогда, в ту ночь у фонтана. Запах бензина и старой кожи сменился на дорогой парфюм, но ту злость я сохранила. Как оберег.Я НЕ ПРОСТО ВЫИГРАЛА. Я СТАЛА ИХ КОРОЛЕВОЙ.И когда он пришёл — жалкий, в помятом старом костюме — я даже не посмотрела в его сторону. Я просто подписала приказ о его назначении разнорабочим. Справедливость — это не когда зло наказано. Это когда ты сама решаешь, какую цену оно заплатит. Я победила. Полностью. И теперь, глядя на огни города, я задаю себе только один вопрос.А вы бы рискнули потерять всё, чтобы обрести настоящую власть над своей жизнью?
