Январские сумерки в Петербурге всегда казались мне затянувшимся немым кино. Серые тени ползли по стенам нашей уютной гостиной, а запах свежесваренного кофе с корицей сражался с ароматом морозной свежести, проникавшим через приоткрытую форточку. Я поправила плед на кресле и прибавила громкость в телевизоре, ожидая возвращения Павла. Мой муж, полковник в отставке, ушел за хлебом всего десять минут назад, но дом без него мгновенно пустел, теряя ту невидимую броню, которую он создавал вокруг меня последние три года.
Звонок в дверь раздался резко, требовательно. Я нахмурилась. У Павла были ключи, а соседи обычно заходили без предупреждения только в случае локального апокалипсиса.
На пороге стоял человек, которого я меньше всего ожидала увидеть в своей новой, выстроенной по кирпичику жизни. Виктор. Мой бывший муж.
Он выглядел… помято. Дорогое итальянское пальто было расстегнуто, на плечах таял снег, а в руках он сжимал огромный кожаный чемодан — тот самый, который я подарила ему на нашу последнюю годовщину, за месяц до того, как узнала о его «солнечном лучике» по имени Анжела.
— Привет, Лика, — выдохнул он, и облачко пара коснулось моего лица. В его глазах не было ни тени раскаяния — только привычная, барская уверенность в том, что мир вращается вокруг его персоны. — Пустишь? Там мороз жуткий.
Я застыла, схватившись за дверную ручку так сильно, что костяшки пальцев побелели.
— Витя? Что ты здесь делаешь? И почему с вещами?
Он, не дожидаясь приглашения, боком втиснулся в прихожую, затаскивая свой баул. В нос ударил знакомый запах его одеколона — терпкий, с нотками амбиций и вранья.
— Слушай, временные трудности. Анжела… ну, в общем, она оказалась слишком эмоциональной. Представляешь, выбросила мой телефон с балкона и заперла дверь. Гормональный сбой, наверное. В общем, я решил, что поживу у тебя пару недель, пока она не остынет и не попросит прощения. Нам же не привыкать, правда?
Я смотрела на него и не верила своим ушам. В его сознании время словно остановилось в тот день, когда он ушел, оставив меня собирать осколки своего сердца на кухонном кафеле. Он искренне полагал, что я — это некий «запасной аэродром», всегда свободная взлетная полоса, которая только и ждет, когда его побитый штормами самолет соизволит приземлиться.
— Ты с ума сошел? — наконец обрела я дар речи. — Ты ушел три года назад. У меня другая жизнь, Витя. У меня муж!
Виктор небрежно бросил ключи от машины на тумбочку под зеркалом — именно туда, куда всегда клал их раньше.
— Ой, да ладно тебе, Лика. Какой там муж? Твой этот… «солдафон»? Я слышал, ты вышла за какого-то пенсионера из ведомственных. Ну, подыграла в семейную идиллию, и хватит. Ты же меня любишь, я же вижу по глазам. А он… ну что он? Наверняка спать ложится в девять вечера и заставляет тебя пыль по уставу вытирать.
Он сделал шаг ко мне, пытаясь привычно коснуться моего плеча. Я отшатнулась, чувствуя, как внутри закипает не обида, а ледяное, кристально чистое бешенство.
— Уходи сейчас же, — тихо сказала я. — Забирай свой чемодан и уходи к своей Анжеле, в гостиницу, на вокзал — мне плевать.
Виктор усмехнулся, та самая кривая ухмылка, которая когда-то казалась мне верхом обаяния.
— Лика, не ломай комедию. Где я сейчас в субботу вечером приличный отель найду? Да и денег на карте в обрез, Анжелочка успела «повеселиться» с моим счетом. Перекантуюсь у тебя на диване, как в старые добрые времена. Я даже могу яичницу поджарить утром. Помнишь, как ты любила?
Он уже начал снимать пальто, уверенный в своей победе. Он знал все мои слабые места: мою нелюбовь к конфликтам, мою жалость к «сирым и убогим», мою привычку прощать. Но он не учел одного.
Я больше не была той Ликой.
В этот момент за его спиной хлопнула входная дверь, которую Виктор в своей наглости даже не потрудился закрыть плотно. На пороге стоял Павел. В одной руке пакет с продуктами, в другой — связка ключей. Его высокая, массивная фигура в простом темно-синем пуховике мгновенно заполнила всё пространство прихожей, сделав Виктора каким-то маленьким, суетливым и лишним.
Павел молчал. Его лицо, иссеченное едва заметными морщинами, оставалось непроницаемым, как гранитная плита. Только глаза — серые, как балтийская сталь — сузились, сканируя незваного гостя.
— Анжелика, радость моя, у нас гости? — голос Павла был ровным, даже мягким, но от этого тона у меня по спине пробежал холодок. Это был голос человека, который отдавал приказы под обстрелом, а не спорил в очередях.
Виктор медленно обернулся. Его спесь не исчезла, но заметно потускнела.
— А, это ты… муж, значит, — Виктор попытался выпрямиться, расправил плечи, стараясь казаться выше. — Я Виктор. Бывший супруг Анжелики. И, как видишь, у нас тут возникла семейная необходимость. Я поживу здесь некоторое время. Думаю, как мужчина, ты поймешь — женщинам нужно время, чтобы остыть.
Павел поставил пакет с хлебом на пол. Аккуратно, без лишнего шума. Затем он так же неторопливо снял перчатки и положил их в карман.
— Семейная необходимость, говоришь? — Павел сделал шаг вперед, входя в зону личного пространства Виктора. — Видишь ли, Витя… Я ведь правильно запомнил имя? У этой квартиры есть одна особенность. В ней живут только те, кого здесь любят и ждут. А ты в этот список не входишь.
— Послушай, полковник, — начал было Виктор, пытаясь вернуть тон «хозяина жизни», — я не хочу проблем. Но Лика — мягкий человек, она не может выставить меня на мороз.
— Лика — мягкий человек, — согласился Павел, и в его голосе промелькнула опасная нежность. — Именно поэтому у неё есть я. Чтобы ей не приходилось пачкать руки о мусор, который заносит ветром.
Павел посмотрел на огромный чемодан Виктора, затем снова на него самого.
— Даю тебе тридцать секунд, чтобы ты взял этот кофр и исчез за дверью. В противном случае, я применю протокол эвакуации нежелательных объектов. Поверь, тебе не понравится, как это выглядит на практике.
— Ты мне угрожаешь? — Виктор нервно хохотнул, оглядываясь на меня в поисках поддержки. — Лика, скажи ему! Он же сумасшедший!
Я посмотрела на Виктора. На его холеные руки, на его испуганные глаза, на его нелепую уверенность в том, что я — его собственность. А потом перевела взгляд на Павла. Мой муж стоял спокойно, его руки были опущены, но в каждой линии его тела чувствовалась мощь сжатой пружины.
— Паша прав, — сказала я, и мой голос был тверд, как никогда. — Твое время здесь истекло еще три года назад. Уходи.
Павел посмотрел на часы на запястье.
— Десять секунд прошло.
Виктор засуетился. Он понял, что привычные манипуляции не работают. Этот «пенсионер» не собирался вступать в дискуссии. Он просто ждал момента, чтобы действовать.
— Ну и катитесь! — крикнул Виктор, хватаясь за ручку чемодана. — Посмотрим, как ты запоешь, когда он начнет строить тебя на плацу! Ты еще приползешь ко мне, Лика, когда поймешь, что живешь с роботом!
Он рванул дверь на себя и выскочил в подъезд, едва не споткнувшись о собственный багаж. Павел сделал один шаг вслед, мягко, но решительно закрыл дверь на все замки и повернул задвижку.
В прихожей воцарилась тишина. Я стояла, прислонившись к стене, чувствуя, как меня начинает бить мелкая дрожь. Адреналин отпускал, оставляя после себя пустоту.
Павел подошел ко мне. Он не стал задавать лишних вопросов, не стал упрекать или выяснять детали их разговора. Он просто обнял меня, укрывая в своих руках, как в надежной крепости.
— Хлеб купил, — шепнул он мне в макушку. — С отрубями, как ты любишь. Идем пить чай?
Я кивнула, уткнувшись носом в его колючий свитер. История с Виктором еще не была закончена — я знала его породу, он так просто не сдается. Но сейчас, в кольце рук Павла, я впервые за долгое время почувствовала, что мой аэродром — это не место для аварийных посадок бывших. Это мой дом. И он под надежной охраной.
Ночь прошла неспокойно. Несмотря на то что Павел спал рядом — ровно, глубоко, как человек с абсолютно чистой совестью, — мне мерещились шаги на лестничной клетке и скрежет металла по дереву. Виктор всегда обладал талантом превращать жизнь окружающих в хаос, и я понимала: его вчерашний позорный побег был лишь тактическим отступлением.
Утро началось не с кофе, а с настойчивой вибрации моего телефона. Экран светился незнакомым номером, но интуиция подсказывала, кто на том конце провода.
— Лика, не вешай трубку! — раздалось в трубке, как только я нажала «принять». Голос Виктора звучал жалко, с той самой надтреснутой ноткой, на которую я когда-то покупалась. — Я в машине, на заправке за углом. Ночью был мороз, аккумулятор сел, я едва не замерз насмерть. Анжела заблокировала все карты, у меня нет ни копейки. Лика, ты же не монстр. Позволь мне хотя бы принять душ и согреться.
Я посмотрела на Павла. Он стоял у окна в кухне, идеально выглаженная футболка подчеркивала разворот его крепких плеч. Он перемалывал кофейные зерна, и звук ручной мельницы в его руках казался приговором для всех нытиков мира.
— Витя, — шепотом ответила я, уходя в ванную. — Тебе ясно сказали: у нас тебе делать нечего. Позвони друзьям, матери, в полицию, в конце концов.
— Друзьям? — горько усмехнулся он. — Все мои «друзья» были связаны с бизнесом, который я потерял из-за Анжелы. Мама в санатории, связи нет. Лика, я прошу тебя по-человечески. Я просто оставлю чемодан в твоей кладовке на пару дней. Я найду работу, сниму жилье... Но сейчас мне некуда идти. Помнишь, как мы клялись быть в горе и в радости?
— Мы развелись, Виктор. Клятвы аннулированы твоим походом «налево».
Я сбросила вызов, но руки дрожали. Виктор всегда знал, как вызвать чувство вины. Он умел выставить себя жертвой обстоятельств, даже если сам эти обстоятельства создал.
Выйдя из ванной, я наткнулась на спокойный взгляд мужа. Павел протянул мне чашку.
— Опять он?
— Да. Жалуется, что замерз. Говорит, идти некуда.
— Идти всегда есть куда, — отрезал Павел. — Просто некоторые маршруты требуют усилий, а он привык ехать на чужом горбу. Лика, не позволяй ему проникать в твою голову. Это его главная стратегия — просочиться через жалость.
Днем Павел уехал по делам в Совет ветеранов, а я осталась дома дописывать отчет — я работала удаленно корректором в крупном издательстве. Тишина квартиры обычно помогала сосредоточиться, но сегодня буквы прыгали перед глазами.
Около двух часов дня в дверь снова позвонили. На этот раз не требовательно, а осторожно, короткими сериями. Я подошла к глазку. На лестничной площадке стоял не Виктор. Там была женщина. Эффектная, в ярко-красном пуховике и с вызывающим макияжем, который изрядно подпортили слезы.
Я открыла дверь.
— Вы Анжела?
— А вы, значит, та самая святая Лика? — она всхлипнула, бесцеремонно отодвигая меня и проходя в прихожую. — Он у вас? Где этот подонок?
Я опешила.
— Его здесь нет. Он приходил вчера, мой муж выставил его.
— Врет! — Анжела картинно закрыла лицо руками. — Он всегда бежит к вам, когда я его выгоняю. Говорит: «Лика меня всегда ждет, она как старые домашние тапочки — некрасивые, но удобные».
Эти слова кольнули меня сильнее, чем я ожидала. «Удобные тапочки». Значит, вот как он называл меня за спиной все эти годы.
— Послушайте, Анжела, — я постаралась говорить максимально холодно. — Мне абсолютно всё равно, что он говорит. Его здесь нет. И если он появится, я вызову полицию.
— А я не могу его найти! — взвыла она. — Он забрал ключи от моей второй машины и папку с документами на квартиру! Он шантажирует меня, говорит, что если я не пущу его обратно и не перепишу на него долю, он продаст эти бумаги какому-то «полковнику», который его крышует!
Я замерла. Шантаж? Документы? И причем тут Павел?
— Какому полковнику? — переспросила я.
— Он сказал, что ваш новый муж — большой человек в силовых структурах и что он якобы пообещал Вите «разобраться» со мной, если Витя даст ему компромат на мой бизнес.
Я едва не расхохоталась от абсурдности ситуации. Виктор решил использовать репутацию Павла, чтобы запугать свою пассию, при этом выставляя моего мужа своим сообщником. Это было в его стиле — сплести такую паутину лжи, в которой запутаются все, кроме него.
— Мой муж — пенсионер, — отчеканила я. — И он терпеть не может вашего Виктора. Уходите, Анжела. Вы оба стоите друг друга.
Я выпроводила её, но на душе стало совсем тошно. Виктор превращал нашу жизнь в дешевый балаган. Он кружил вокруг нашего дома, как стервятник, выжидая, когда Павел уйдет.
Вечером, когда стемнело, я услышала какой-то шум на балконе. Мы жили на втором этаже, и под нашими окнами рос старый густой клен. Я подошла к стеклу и вскрикнула.
На карнизе, цепляясь за решетку, висел Виктор. Он выглядел жалко: лицо исцарапано ветками, шапки нет, нос красный от холода.
— Лика! Открой! Я упаду! У меня ноги затекли! — зашипел он, увидев меня через стекло. — Я просто хотел поговорить без твоего цепного пса!
Я бросилась к окну, намереваясь запереть его на все засовы, но Виктор, проявив неожиданную прыть, умудрился просунуть пальцы в щель (я оставила окно на микропроветривание).
— Пусти, дура! Я же разобьюсь!
В этот момент дверь в комнату открылась. Зажегся свет. Павел вошел в спальню, держа в руках стопку свежих газет. Он мгновенно оценил мизансцену: перепуганная я у окна и пальцы бывшего мужа, штурмующего бастион.
Павел не стал кричать. Он подошел к окну, отодвинул меня плечом и спокойно посмотрел на Виктора, который теперь висел, буквально вцепившись в подоконник.
— Альпинизмом увлекаетесь, Виктор Борисович? — поинтересовался Павел.
— Помоги... — прохрипел Витя. — Сорвусь же...
— С точки зрения закона, — рассудительно заметил Павел, — я сейчас защищаю частную собственность от незаконного проникновения. Если я сейчас просто закрою окно, ваши пальцы останутся здесь, а остальная часть вас — на газоне. Падение с пяти метров не смертельно, но для коленных чашечек крайне неприятно.
— Пожалуйста... — Виктор задрожал. — Я больше не приду. Клянусь.
Павел открыл створку шире. Виктор уже приготовился запрыгнуть внутрь, но крепкая рука полковника схватила его за шиворот дорогого пальто. Одним движением Павел втащил его наполовину в комнату, зафиксировав так, что Витя беспомощно сучил ногами в воздухе.
— Послушай меня внимательно, «запасной аэродром», — голос Павла стал тихим и вибрирующим, как рычание тигра. — Ты сегодня наговорил своей женщине много лишнего про меня и мои связи. Ты пытался втянуть мою жену в свои грязные игры. Я долго ждал, пока в тебе проснется хоть капля мужского достоинства, но, видимо, там пустота.
Павел вытащил из кармана телефон Виктора, который тот, видимо, выронил при штурме балкона, и который запутался в ветках (Павел подобрал его раньше).
— Здесь все твои переписки. И с Анжелой, и с некой «Кристиночкой». Я дам тебе шанс. Сейчас ты спускаешься вниз — по лестнице, как человек. Я возвращаю тебе чемодан, который я заботливо выставил в подъезд под видеонаблюдение. Ты садишься в такси, которое я уже вызвал, и едешь в аэропорт. Там в кассе тебя ждет билет до Саранска — к твоей тетушке, о которой ты упоминал в старых письмах Лике.
— В Саранск? — пискнул Виктор. — У меня там ничего нет!
— У тебя и здесь ничего нет, — обрезал Павел. — Либо Саранск и попытка начать жизнь заново без долгов и шантажа (я лично прослежу, чтобы Анжела забрала заявление о краже документов, если ты их вернешь прямо сейчас), либо через пять минут здесь будет наряд полиции. Попытка кражи со взломом, незаконное проникновение... Лет на пять приключений хватит. Выбирай.
Виктор смотрел на Павла с первобытным ужасом. Он понял, что перед ним не просто «пенсионер», а человек, который прочитал его как открытую книгу и уже расписал весь сценарий его дальнейшего падения.
— Документы в багажнике моей машины... Ключи в кармане, — пролепетал Виктор.
Павел аккуратно поставил его на пол внутри комнаты, но не выпускал из рук его воротник.
— Вот и молодец. Лика, принеси его пальто. Нам пора провожать гостя.
Когда за Виктором закрылась дверь такси, а чемодан исчез в недрах багажника, на улице воцарилась идеальная тишина. Снег падал крупными хлопьями, засыпая следы этого нелепого вторжения.
Павел обнял меня за плечи, когда мы возвращались в подъезд.
— Ты действительно купил ему билет до Саранска? — спросила я, прижимаясь к нему.
— Нет, — усмехнулся Павел. — Билет в Саранск — это был психологический тест. Я купил ему билет до Москвы и дал адрес приюта для людей в трудной ситуации. Если захочет — выплывет. Но к нам он больше не подойдет. У него теперь стойкий условный рефлекс на слово «полковник».
Я улыбнулась. Осада была снята. Но я еще не знала, что у Виктора остался последний «козырь» в рукаве, который он решит разыграть из самой Москвы.
Прошла неделя. Жизнь в нашей квартире вернулась в привычное, размеренное русло, которое так ценил Павел и к которому я только-только начала привыкать после бурных лет с Виктором. Снег за окном продолжал укрывать Петербург белым саваном, стирая следы ботинок моего бывшего мужа с нашего газона. Казалось, история закончена: Виктор улетел, Анжела получила свои документы обратно и даже прислала мне короткое, сухое «Извини» в мессенджере.
Но я слишком хорошо знала Виктора. Он не умел проигрывать красиво. В его мире поражение всегда должно было быть разделено с кем-то еще.
В четверг утром, когда Павел уехал на очередную встречу со своими сослуживцами, в почтовом ящике я обнаружила пухлый конверт без обратного адреса. Внутри не было письма — только пачка распечатанных фотографий и старая, пожелтевшая вырезка из газеты двадцатилетней давности.
На фотографиях был Павел. Намного моложе, в полевой форме, на фоне выжженной земли и разрушенных зданий. Но мое внимание привлекла газетная заметка. Заголовок кричал: «Ошибка полковника: цена одного приказа». В статье описывался инцидент в одной из «горячих точек», где из-за неверного решения командира пострадало гражданское население. Имя Павла фигурировало там как главного виновного, хотя дело в итоге замяли «за отсутствием состава преступления».
К фотографиям была приколота записка, напечатанная на принтере: «Твой герой — убийца. Спроси его про 2004 год. Или я сделаю так, что об этом узнают все твои соседи и издательство. У него руки в крови, Лика. Ты спишь с монстром. Переведи 500 тысяч на этот счет, и архив исчезнет».
У меня похолодели пальцы. Я знала, что у Павла было тяжелое прошлое — он никогда не скрывал, что война оставила на нем шрамы, и не только физические. Но он никогда не вдавался в детали, а я не спрашивала, боясь потревожить его демонов.
Весь день я просидела как на иголках. Вечером, когда муж вернулся, он сразу заметил мое состояние.
— Лика, что случилось? На тебе лица нет.
Я молча протянула ему конверт. Павел взял его, медленно вытащил содержимое. Его лицо не изменилось — оно превратилось в маску. Ту самую, которую он надевал, когда выставлял Виктора за дверь. Он долго смотрел на газетную вырезку, а потом аккуратно положил её на стол.
— Значит, он всё-таки докопался, — тихо сказал Павел. Голос его звучал глухо, как из колодца. — Я знал, что эта грязь когда-нибудь всплывет. Виктор оказался мстительнее и хитрее, чем я думал.
— Паша, это правда? — мой голос дрогнул. — То, что там написано?
Павел сел на стул, тяжело опершись локтями о колени.
— Правда в том, Лика, что на войне нет чистых решений. В тот день я отдал приказ подавить огневую точку в жилом квартале. Мы не знали, что в подвале дома прячутся люди. Официально меня оправдали, потому что разведка дала неверные данные. Но неофициально… я сам себя приговорил. Я ушел в отставку именно из-за этого. Все эти годы я пытался искупить ту вину. Помогал семьям погибших, строил госпитали. Но кровь… она не отмывается деньгами.
Он поднял на меня взгляд. В нем было столько боли и ожидания приговора, что у меня перехватило дыхание.
— Теперь ты знаешь. Я не рыцарь в сияющих доспехах. Если ты решишь, что не можешь со мной оставаться — я пойму. Я соберу вещи сейчас же.
В этот момент я поняла, чего добивался Виктор. Он не просто хотел денег. Он хотел разрушить единственное, что было у Павла по-настоящему ценным — наше доверие. Он хотел, чтобы я посмотрела на мужа его глазами — глазами человека, который видит только грехи и слабости.
Я подошла к Павлу и положила руки ему на плечи.
— Ты никуда не пойдешь. Ты не тот человек, каким был двадцать лет назад. Ты спас меня от одиночества, ты защитил меня, когда я была слабой. А то, что делает Виктор — это стервятничество.
Павел накрыл мою ладонь своей.
— Он не успокоится, Лика. Шантажисты никогда не останавливаются на одном платеже.
— Значит, мы не будем платить, — отрезала я. — Мы сделаем по-другому.
Я взяла телефон и набрала номер Виктора. Он ответил почти мгновенно, в его голосе слышалось торжество.
— Ну что, Лика? Оценила досье на своего благоверного? Впечатляет, правда?
— Послушай меня, Витя, — я включила громкую связь, чтобы Павел слышал. — Денег ты не получишь. Ни копейки. Если ты попытаешься распространить эти бумаги, мы сами передадим их в прокуратуру вместе с твоим требованием выкупа. Это статья «Шантаж и вымогательство». У Павла остались связи, и поверь, они помогут делу двигаться очень быстро.
— Ты блефуешь! — взвизгнул Виктор. — Он побоится огласки! Его репутация...
— Его репутация выдержит правду, — вмешался Павел, и его голос заставил Виктора замолчать. — А вот твоя биография, Виктор, вряд ли выдержит тюремный срок. У тебя есть час, чтобы удалить все цифровые копии и исчезнуть из нашей жизни навсегда. Я ведь не просто полковник, Витя. Я человек, который умеет находить цели даже в полной темноте.
На том конце провода воцарилась тишина, а затем послышались короткие гудки.
Павел долго молчал, глядя на телефон. А потом он встал и крепко обнял меня.
— Спасибо, — прошептал он. — Я думал, этот день станет концом. А он стал началом.
Но на следующее утро нас ждал сюрприз. В дверь позвонили, и на пороге стояла... Анжела. Но на этот раз она не плакала. Она выглядела разъяренной и держала в руках свой телефон.
— Этот идиот пытался украсть деньги даже у меня, чтобы «замять дело» вашего мужа! — выпалила она. — Он прислал мне те же фото! Но он не учел одного: мой отец был в том же подразделении, что и ваш Павел. И он мне всё рассказал.
Анжела прошла в квартиру, и я увидела, что за её спиной стоит пожилой мужчина с военной выправкой.
— Пал Палыч? — старик шагнул вперед, и на лице моего мужа впервые за эти дни появилась искренняя улыбка. — Неужели это ты?
— Здравия желаю, командир, — старик отдал честь. — Дочка сказала, какой-то прохвост решил на старых ранах заработать. Ну, я ей и объяснил, кто в той ситуации был настоящим героем, а кто — предателем, который сдал координаты. Мы ведь тогда узнали, кто разведданные подменил, Паша. И это был не ты.
Я смотрела на них и чувствовала, как огромный камень, который Виктор пытался навесить нам на шею, рассыпается в прах. Оказалось, что правда всегда объемнее и сложнее, чем газетные заголовки.
— Где он? — спросил Павел, имея в виду Виктора.
— В аэропорту, — усмехнулась Анжела. — Пытается улететь в Турцию по моему запасному паспорту, который он украл. Но там его уже ждут. Мои ребята и… кажется, твои коллеги, Пал Палыч.
Павел посмотрел на меня, и в его глазах я увидела мир. Настоящий мир, который наступает после долгой, изнурительной войны.
Виктор окончательно перестал быть угрозой. Он превратился в мелкую помеху, которую мы просто перешагнули.
Аэропорт Пулково в утренние часы напоминает растревоженный муравейник. Виктор стоял у стойки регистрации на рейс до Стамбула, нервно поправляя воротник пальто. В его кармане лежал чужой паспорт, а в голове — зыбкий план новой жизни на остатки украденных у Анжелы денег. Он постоянно оглядывался, ожидая увидеть массивную фигуру Павла или гневное лицо бывшей пассии.
Но вместо них к нему подошли двое мужчин в штатском. Короткие стрижки, внимательные взгляды, неуловимая аура власти.
— Виктор Борисович? — один из них коснулся его локтя. — Пройдемте для уточнения данных. Есть вопросы по вашему проездному документу.
Виктор побледнел. Его «запасной аэродром» окончательно превратился в зону отчуждения. Пока его уводили под руки, он всё еще пытался что-то кричать о своих правах, но голос тонул в гуле аэровокзала. Он так и не понял, что проиграл не силе Павла, а собственной неспособности ценить человечность.
В нашей квартире, ставшей за эти дни настоящей крепостью, наконец-то воцарилась тишина. Анжела и её отец, старый сослуживец Павла, ушли час назад, оставив после себя терпкий запах крепкого чая и гору воспоминаний, которые больше не причиняли боли.
Павел стоял на балконе — на том самом месте, где еще недавно висел, цепляясь за карниз, Виктор. Мой муж курил, глядя на заснеженные крыши Петербурга. Я подошла сзади и обняла его, прижавшись щекой к его широкой спине.
— О чем ты думаешь? — тихо спросила я.
Он затушил сигарету и обернулся. Его лицо выглядело моложе. Тот груз, который он нес в себе двадцать лет — ложное обвинение в гибели людей, — наконец-то был снят. Свидетельство отца Анжелы, который в те годы служил в штабе и видел подлинные отчеты разведки, стало для Павла личной амнистией.
— Думаю о том, как много времени мы тратим на тени прошлого, — ответил он, притягивая меня к себе. — Виктор ведь не просто так появился. Он был моим последним экзаменом. И твоим тоже.
Я кивнула. Виктор был воплощением всего того, от чего я бежала: манипуляций, вечной игры в «кошки-мышки», неуверенности в завтрашнем дне. Он пришел, уверенный, что я всё та же слабая женщина, которой можно управлять с помощью чувства жалости и общих воспоминаний. Но он наткнулся на человека, который научил меня ценить тихую, уверенную силу.
— Знаешь, — улыбнулась я, — он ведь действительно считал меня «запасным аэродромом». Местом, где можно переждать бурю, подправить шасси и снова улететь к своим «солнечным лучикам».
Павел усмехнулся, и в его глазах блеснули искорки того самого задорного лейтенанта с пожелтевших фотографий.
— На этом аэродроме сменилось руководство, Лика. Теперь здесь установлена новейшая система ПВО. Ни один неопознанный объект больше не пересечет границу без разрешения.
Мы рассмеялись. Это был легкий, очищающий смех людей, которые знают, что самое трудное позади.
Через несколько дней мне пришло уведомление. Виктор получил условный срок за мошенничество с документами и крупный штраф — Анжела все-таки проявила капельку милосердия и не стала настаивать на реальном заключении, но перекрыла ему все пути в крупный бизнес. Он уехал к той самой тетушке в Саранск. Не в качестве шантажиста, а в качестве разбитого, разорившегося человека, которому предстояло впервые в жизни начать работать руками, а не языком.
Жизнь продолжалась.
Однажды вечером, когда мы с Павлом сидели у камина, он вдруг достал из стола небольшую коробочку.
— Я хотел подарить это тебе на годовщину, но думаю, сейчас — самый подходящий момент.
Внутри оказалось изящное кольцо с сапфиром, глубокого синего цвета, как вечернее небо над Невой.
— Это не просто подарок, Лика. Это мой тебе рапорт. О том, что я официально сдаю пост «одинокого волка» и перехожу в полное твое подчинение.
— Полковник, — я шутливо вытянулась в струнку, принимая кольцо, — боюсь, ваше подчинение будет заключаться в том, чтобы каждое утро приносить мне кофе и больше никогда не пускать на порог призраков из прошлого.
— Слушаюсь, — серьезно ответил он и поцеловал мои пальцы.
Наши будни стали именно такими, о каких я мечтала: без надрыва, без драм, без вечного ожидания подвоха. Мы много гуляли по Летнему саду, Павел увлекся реставрацией старой мебели — оказалось, у него золотые руки, способные не только держать оружие, но и возвращать жизнь забытым вещам. Я же продолжала работать с книгами, но теперь в моих корректорских правках было гораздо меньше грустных финалов.
Прошло полгода. Наступило лето — короткое, ослепительное питерское лето. Мы сидели в открытом кафе, когда я заметила на другом конце улицы мужчину, отдаленно напоминавшего Виктора. Он суетливо пытался поймать такси, размахивая каким-то потертым кейсом. Мое сердце даже не екнуло. Ни страха, ни злости, ни тени старой привязанности. Просто прохожий в толпе.
Я посмотрела на Павла. Он читал газету, щурясь от яркого солнца. Его рука спокойно лежала на столе рядом с моей.
— Знаешь, Паша, — сказала я, помешивая ложечкой тающее мороженое. — Я ведь только сейчас поняла. Запасной аэродром — это ведь неплохо. Но только если это место, куда ты возвращаешься не потому, что больше некуда идти, а потому, что именно здесь твой единственный дом.
Павел отложил газету и посмотрел на меня своим стальным, но теперь таким теплым взглядом.
— Ты не аэродром, Лика. Ты — мой пункт назначения. Конечная точка всех моих маршрутов.
В небе над городом пролетел самолет, оставляя за собой ровный белый след. Он улетал куда-то далеко, за горизонт, унося с собой чьи-то надежды и тревоги. А мы оставались здесь, на нашей твердой земле, защищенные любовью, правдой и мудростью человека, который точно знал: бывших полковников не бывает, как не бывает и бывшей любви, если она настоящая.
На нашем пороге больше не появлялись люди с чемоданами и претензиями. Наша крепость стояла нерушимо, и каждый вечер в её окнах горел свет, указывающий путь только одному человеку — тому, кто по-настоящему имел право здесь находиться.
