Чужие занавески на окнах — первое, что я увидела, когда такси свернуло на нашу улицу. Кремовые, с мелким цветочным рисунком. Мои были синие, в тонкую полоску, я сама шила их восемь лет назад, когда меняла старые рамы.
Таксист что-то говорил про погоду, но я уже не слышала. Смотрела на калитку — свежевыкрашенную в зелёный цвет вместо привычного коричневого. На клумбу у крыльца, где вместо моих георгинов торчали какие-то незнакомые кусты.
— Вам сюда, женщина?
Я кивнула. Расплатилась. Вышла.
Шесть недель. Всего шесть недель меня не было. Плановое обследование в областном центре затянулось, потребовалось наблюдение врачей. Галка знала, что я вернусь. Звонила каждую неделю, спрашивала про самочувствие, обещала присматривать за домом.
Присмотрела.
Женщина лет сорока вышла на крыльцо — моё крыльцо, которое отец строил своими руками сорок лет назад.
— Вам кого?
Голос у неё был приятный, участливый даже. Она вытирала руки кухонным полотенцем и смотрела на меня с лёгким беспокойством — видимо, я выглядела соответствующе.
— Я... — слова застряли где-то на полпути. — Здесь Мария Тихонова жила. Это мой дом.
Женщина нахмурилась:
— Мы купили этот дом месяц назад. У Галины Тихоновой. Она сказала, что единственная владелица.
Ноги подкосились. Я схватилась за штакетник забора — тоже чужой теперь, выкрашенный в непривычный цвет.
— Этого не может быть, — прошептала я.
Соседка Зина выбежала на крики.
Не знаю, кричала ли я или просто стояла молча — помню только, как Зинины руки подхватили меня под локоть, как она тащила меня к себе во двор, приговаривая что-то успокаивающее.
— Машенька, ты только не нервничай. Я тебе всё расскажу. Сядь, водички попей.
Зина — моя соседка тридцать с лишним лет. Мы вместе на свёклу ездили, когда ещё студентками были. Потом она замуж вышла и переехала сюда, в соседний дом. А через пару лет и я здесь оказалась — после раздела родительского наследства.
— Галка приезжала три недели назад с каким-то мужиком. Риелтор, наверное. Я её спросила — мол, что происходит? А она говорит: «Маша в курсе, мы так договорились».
Мы так договорились.
Я закрыла глаза. Под веками плыли красные круги.
— Зин, я ни о чём не договаривалась. Я ей доверяла. Сестра же.
Дом достался нам с Галкой после того, как мамы не стало — десять лет назад. Отец ушёл ещё раньше, когда мне было пятьдесят, Галке сорок семь. Мама просила: «Живите мирно, дети мои, не ссорьтесь из-за стен».
Мы и жили. Точнее, жила я — все эти годы. Галка перебралась к мужу в другой район города, появлялась редко, но регулярно напоминала о своей «доле».
— Маш, ты же понимаешь, дом на двоих записан, — говорила она каждый раз. — Мне тоже что-то причитается.
— Галь, я не против. Давай оценим, я тебе выплачу твою часть. Постепенно, конечно, но выплачу.
— Да ладно, не торопись. Как-нибудь разберёмся.
Как-нибудь.
Это «как-нибудь» тянулось годами. Я предлагала деньги — Галка отмахивалась. Говорила, что сейчас не до того, что потом решим. А потом оказалось, что она уже решила.
Документы. Надо было разобраться с документами.
Я сидела у Зины на кухне — маленькой, заставленной цветами в горшках — и пыталась собрать мысли в кучу. Руки дрожали так, что чашка с чаем ходила ходуном.
— Зин, а ты не помнишь, когда точно Галка приезжала? И кто эти люди, которые купили?
— Молодая семья. Двое детей у них, хорошие вроде люди. А Галка... — Зина замялась. — Ты только не кипятись, Маш. Она ведь ещё в феврале приезжала, одна. Я думала, просто проведать хочет. А она по дому ходила, фотографировала что-то.
Февраль. Я ещё здесь была в феврале. Но однажды уехала на два дня к сыну — у Артёмки жена рожала, первый внук появился. Значит, тогда...
— И ты мне не сказала?
— Маш, я не думала, что это важно. Сестра же. Имеет право приехать.
Имела. Права.
Вечером я позвонила Галке.
Гудки тянулись бесконечно. Раз, два, три... На седьмом она взяла трубку.
— Маша? Ты уже приехала? Как себя чувствуешь?
Голос обычный. Будничный. Будто ничего не произошло.
— Галина. Где мой дом?
Пауза. Длинная, тягучая, как загустевший мёд.
— Маш, я собиралась тебе всё объяснить...
— Объясни. Сейчас.
Она вздохнула. Я слышала, как на том конце шуршит что-то — то ли она бумаги перекладывала, то ли просто нервничала.
— У меня не было выбора. Витьке нужны были деньги на лечение, срочно. Ты лежала в больнице, я не хотела тебя беспокоить...
Витька — это её муж. Сорок лет вместе, трое детей вырастили.
— Галь, ты могла позвонить. Могла спросить. Я бы нашла способ помочь.
— Какой способ, Маш? У тебя пенсия шестнадцать тысяч. А нам нужно было три миллиона. Три, понимаешь?
Три миллиона. Дом стоил минимум пять — хороший район, большой участок, крепкие стены. Я вложила в него всё: и сбережения, и здоровье, и двадцать лет жизни после развода с Толиком.
— И ты продала за три?
— За три двести, — Галка поправила с какой-то странной гордостью. — Покупатели срочно искали жильё. Хорошие люди, Маш, семейные.
Хорошие люди. В моём доме.
Ночь у Зины я почти не спала.
Лежала на скрипучем диване в её гостиной и смотрела в потолок. Думала.
Галка младше меня на три года. Росли вместе, делили одну комнату на двоих. Я таскала её на руках, когда она болела ветрянкой. Доедала за ней кашу, чтобы мама не ругала. Отдала ей своё выпускное платье, потому что ей не на что было купить.
Когда она научилась так врать?
Или она всегда умела, а я просто не замечала?
Память услужливо подбрасывала картинки из прошлого. Как Галка «забывала» отдать мне мамины серёжки, которые мама просила разделить поровну. Как она «потеряла» семейный альбом с фотографиями отца — нашла его через три года у себя в шкафу. Как забирала себе лучшие яблоки из сада, когда мы делили урожай.
Мелочи. Я списывала всё на мелочи.
Утром позвонил Артём.
— Мам, ты чего трубку не берёшь? Я вчера весь вечер названивал.
— Сынок... — голос сорвался. — Галка дом продала.
Тишина. Потом — грохот, будто он что-то уронил.
— В смысле продала? Как?
— Не знаю как. Юридически — имела право, дом на нас двоих записан был. Моральное право — это другой вопрос.
— Мам, я сейчас приеду. Ты где?
— У Зины. Соседки.
— Жди. Буду через три часа.
Артём примчался даже раньше — за два с половиной. Влетел в Зинин дом, обнял меня так крепко, что кости хрустнули.
— Мам, мы разберёмся. Я юриста знаю хорошего, на работе контакты есть.
Артём работает инженером на птицефабрике. Не самая романтичная профессия, зато стабильная. Жена его, Настя, медсестра. Живут в двухкомнатной квартире, которую взяли в ипотеку пять лет назад.
— Сынок, там разбираться нечего. Дом был на нас двоих, Галка продала свою долю вместе с моей. Технически — мошенничество, но доказать... — я махнула рукой. — Не хочу я по инстанциям ходить. Не хочу с родной сестрой враждовать.
— Мам, она тебя обокрала!
— Знаю. Но это моя сестра. Единственная.
Артём сел рядом, взял мои руки в свои.
— И что теперь?
— Не знаю. Думаю.
Галка приехала через три дня.
Я к тому времени уже немного пришла в себя. Нашла временное жильё — комната у знакомой, которая уехала к дочери на полгода. Договорились, что поживу пока так, а там видно будет.
Она вошла, как всегда входила — хозяйкой положения. Причёска уложена, губы накрашены, на плечах — дорогое пальто.
На мои деньги, наверное, купила.
— Маша, я понимаю, что ты злишься...
— Сядь.
Она села. На лице — смесь вины и упрямства. Знакомая мне с детства комбинация. Такое лицо у неё было, когда она разбила мамину любимую вазу и пыталась свалить на кошку.
— Говори. Всё. С самого начала.
И она заговорила.
Оказалось, Витьке действительно понадобилось лечение — серьёзное, в частной клинике. Проблемы копились годами, а три месяца назад стало совсем плохо.
— Нас развернули из государственной, сказали — очередь на полгода. А Витя... Маш, он мой муж. Сорок лет вместе. Я не могла его бросить.
— Ты могла мне позвонить.
— И что бы ты сделала? — Галка подняла на меня глаза. — У тебя денег нет. Квартиры своей нет. Пенсия — слёзы. Чем бы ты помогла?
— Я бы дала своё согласие на продажу. Мы бы деньги поделили. Я бы нашла себе что-то маленькое, дешёвое...
— Маша, — Галка перебила. — Три миллиона мне нужно было за неделю. Не за месяц, не за три — за неделю. Ты представляешь, сколько времени занимает оформление долей, согласования? А покупатели ждали только до конца месяца.
Я молчала. Что-то в её логике было... не то чтобы правильное, но понятное. Извращённо понятное.
— Почему ты не предупредила?
— Потому что ты бы не согласилась.
Честно. Хотя бы честно.
— И сколько тебе осталось после лечения?
Галка опустила глаза.
— Полтора миллиона. Но мне ещё...
— Полтора. — Я повторила цифру медленно, вкладывая в неё весь накопившийся гнев. — Половина — моя. Семьсот пятьдесят тысяч. Где они?
Молчание.
— Галя. Где мои деньги?
— Витьке ещё курс нужен. И внуку на учёбу обещали помочь...
Внуку. На учёбу.
Я встала. Подошла к окну. За стеклом — чужой двор, чужие деревья, чужая жизнь.
— Знаешь, Галь, я всю жизнь верила, что семья — это святое. Мама нас так воспитывала. Делиться, поддерживать, не считаться. Я тридцать лет живу в этом доме. Каждую половицу руками перебрала, каждый угол знаю. Отопление меняла, крышу перекрывала, трубы чинила. А ты приехала раз в год на выходные — и решила, что имеешь право распоряжаться?
— Маш...
— Не перебивай. — Я обернулась. — Ты не просто дом продала. Ты меня продала. Мою жизнь, мои воспоминания, мою старость. За три миллиона и чувство собственной правоты.
Галка смотрела на меня — и впервые за все эти дни я видела в её глазах что-то похожее на страх.
— Я думала, ты поймёшь...
— Понять? — Я горько усмехнулась. — Знаешь, я понимаю. Очень хорошо понимаю. Ты всегда брала больше, чем тебе причиталось. Всегда считала, что твои проблемы важнее. И я всегда уступала — потому что ты младшая, потому что семья, потому что «не стоит ссориться из-за ерунды».
Пауза. Длинная, тяжёлая.
— Но это не ерунда, Галя. Это мой дом. И ты его у меня украла.
Она ушла через полчаса.
Не извинилась по-настоящему — так, что-то пробормотала про обстоятельства и необходимость. Обещала «подумать», как вернуть мне часть денег. Мы обе знали, что думать она не станет.
Я осталась одна. В чужой комнате, с чужой мебелью, с чужими обоями в цветочек.
Шестьдесят два года. Пенсия шестнадцать тысяч. Ни дома, ни сбережений, ни уверенности в завтрашнем дне.
И что теперь?
Следующие недели слились в одну серую полосу.
Я искала варианты. Смотрела объявления о продаже жилья — самое дешёвое, что можно было найти в нашем городе, стоило больше миллиона. Даже комната в коммуналке обошлась бы в полмиллиона минимум.
Артём звонил каждый день. Предлагал переехать к ним.
— Мам, мы потеснимся. Комната маленькая, но места хватит. Настя не против, честное слово.
— Сынок, у вас грудной ребёнок. Куда мне туда?
— Мам...
— Я разберусь. Дай мне время.
Время. Единственное, что у меня оставалось в достатке.
Решение пришло неожиданно.
Через три недели мне позвонила Зина — соседка, у которой я пряталась в первые дни.
— Машенька, ты не представляешь! Тут такое дело... Помнишь тётю Клаву, которая через два дома жила?
Тётю Клаву я помнила — сварливая старушка, которая всю жизнь ругалась на соседей из-за яблок, падающих через забор.
— Помню.
— Она в прошлом месяце переехала к дочери в Калугу. А домик её выставлен на продажу. Маленький, конечно, запущенный... Но дешёвый!
Маленький. Запущенный. Дешёвый.
— Сколько?
— Восемьсот просят. Но там ремонт нужен капитальный.
Восемьсот. У меня не было восьмисот тысяч. У меня не было даже ста.
Но идея засела в голове — как семечко, которое ждёт своего часа.
Я позвонила Галке.
— Мне нужны мои деньги. Семьсот пятьдесят тысяч. Или хотя бы часть.
— Маша, я же говорила, у нас сейчас...
— Мне плевать, что у вас. Ты продала мой дом. Половина — моя. Триста тысяч — минимум, который ты можешь найти. Иначе я пойду к юристу.
Угроза была пустой — я не собиралась связываться с бюрократией и годами разбирательств. Но Галка этого не знала.
Молчание в трубке.
— Двести. Больше не могу.
— Триста.
— Двести пятьдесят. И это всё, что у меня есть.
Двести пятьдесят тысяч. За тридцать лет жизни. За георгины, которые я высаживала каждую весну. За яблоню, которую посадил отец в год моего рождения.
— Ладно, — сказала я. — Переведи до конца недели.
Артём добавил ещё двести — отказывался слушать возражения.
— Мам, это не обсуждается. Мы с Настей откладывали на отпуск, но отпуск подождёт.
Зина одолжила пятьдесят.
— Вернёшь, когда сможешь. Хоть через десять лет.
Коллега по старой работе — мы вместе на хлебокомбинате проработали пятнадцать лет, я технологом, она — мастером — подкинула ещё сорок. Просто так, «в память о хороших временах».
Не хватало ещё двухсот шестидесяти. Но домик тёти Клавы можно было взять в рассрочку — нынешние хозяева (дочь с мужем) согласились подождать полгода с окончательным расчётом.
Переезд состоялся в конце мая.
Домик оказался даже хуже, чем я представляла. Крыша текла в двух местах. Полы скрипели так, что ночью казалось — по дому ходят призраки. Обои отклеивались целыми полотнами.
Но это был МОЙ дом.
Маленький, кривой, с заросшим бурьяном участком — но мой. Не общий, не «на двоих», не зависящий от настроения сестры.
Первую ночь я провела на надувном матрасе посреди пустой комнаты. Слушала, как капает вода с потолка (поставила тазик под место протечки), как скребутся мыши за стеной, как скрипят старые рамы.
И улыбалась.
Галка позвонила через месяц.
— Маш, как ты там?
Голос осторожный, прощупывающий. Будто боялась нарваться.
— Нормально.
— Может, приеду как-нибудь? Посмотрю, чем помочь?
Я помолчала. За окном — моим окном, с моими занавесками — качались ветки сирени. Соседский кот сидел на заборе и делал вид, что его это совершенно не касается.
— Не надо приезжать, Галь.
— Маша...
— Я не злюсь. Уже не злюсь. Но приезжать не надо.
Она начала что-то говорить — про семью, про родную кровь, про то, что мы должны держаться вместе.
Я положила трубку.
К осени домик преобразился.
Артём приезжал каждые выходные — помогал с ремонтом. Настя привозила внука — маленький Димка ползал по свежевыкрашенному полу и тащил в рот всё, до чего мог дотянуться.
Зина подсобила с рассадой — теперь у меня снова росли георгины. Не те, конечно, не мои родные, но похожие. Коллега с хлебокомбината притащила целый багажник старой мебели — «всё равно выбрасывать собирались, а тебе сгодится».
Я научилась жить по-новому. В маленьком доме. С маленькой пенсией. С маленькими, но своими радостями.
И знаете что? Оказалось, что это не так уж плохо.
Иногда я прохожу мимо старого дома.
Новые хозяева посадили розы у крыльца. Перекрасили ставни. Повесили качели во дворе — для детей, наверное.
Дом живёт. Просто без меня.
Первое время это было больно — как ожог, который не заживает. Но ожоги затягиваются. Кожа грубеет. Привыкаешь.
Галку я вижу редко — на днях рождениях у общих родственников, на семейных праздниках. Мы здороваемся, перекидываемся парой фраз, расходимся.
Она так и не извинилась по-настоящему. Я так и не простила по-настоящему.
Но мы обе научились с этим жить.
Недавно соседский мальчишка спросил:
— Баба Маша, а почему вы всегда улыбаетесь?
Я задумалась. Правда — почему?
Потому что у меня есть сын, который приезжает каждую неделю. Внук, который говорит «ба-ба» и тянет ко мне руки. Соседка, которая забегает «на чай» и остаётся на три часа. Георгины, которые расцветают каждое лето.
Потому что я научилась различать главное и второстепенное. Дом — это стены. А жизнь — это то, что происходит внутри.
— Потому что мне есть чему радоваться, — ответила я.
Мальчишка кивнул и убежал гонять мяч по улице.
А я осталась сидеть на своём крыльце — маленьком, криповатом, скрипящем — и смотреть, как садится солнце.
Моё крыльцо. Моё солнце. Моя жизнь.
P.S. Галка недавно написала сообщение: «Витька поправляется. Спасибо, что не устроила скандал».
Я не ответила. Не потому что обижена — просто нечего отвечать.
Некоторые вещи не требуют слов. Они требуют только времени.
И его у меня теперь достаточно.