Меня зовут Элеонора Варфоломеевна, и я, как ни странно это прозвучит, вполне счастливая старуха. Мое счастье зиждется на двух китах: моей светлой, солнечной квартире с видом на сквер и моей проницательности. Первое — предмет вожделения многих. Второе — мой щит.
И вот этот щит подвергся испытанию. Испытанию по имени Аркадий. Мой племянник - милый мальчик, всегда такой озабоченный моим здоровьем. Последний год его забота приобрела какой-то лихорадочный, деловой оттенок.
— Тетя Лина, — говорил он, поправляя дорогой галстук, — вы так уязвимы здесь одна. Мир полон проходимцев. Предлагаю вам оформить на меня генеральную доверенность на квартиру. Чисто формально! Чтобы я мог избавить вас от лишних забот, платить за вас коммуналку, защищать ваши интересы.
Он говорил «защищать», но его глаза — глаза его отца, моего брата-афериста — бегали по стенам, подсчитывая, сколько можно выручить за мои метры. Это был не взгляд защитника. Это был взгляд черного риэлтора.
Я притворялась рассеянной, кивала, бормотала что-то о «старых костях» и «всё в руце Божьей». А сама наблюдала. Он стал чаще наведываться, всегда с нотариусом «на подхвате» — каким-то нервным господином с пухлой папкой. Однажды он принес уже готовые бумаги.
— Вот здесь, тетя, просто распишитесь. Вас же не затруднит?
Я взяла бумаги, надела очки. Язык был витиеватый, юридический, но суть просвечивала, как кость через тонкую кожу. Это была доверенность, дающая ему право продавать, дарить, закладывать. Ключ от моего царства.
— Ах, Аркаша, — вздохнула я, делая вид, что читаю. — Знаешь, а я вчера разбирала старые письма твоего отца. Нашла одно очень любопытное. Из Майами. Он писал о каком-то своем… компаньоне, Любомудрове. Том самом, с которым у них были совместные махинации с недвижимостью, и который на тот момент носил совсем другую фамилию - Тряпкин. Не эту ли фамилию я наблюдаю в твоих бумагах? Мир тесен, не правда ли? А не показать ли мне этот договор соседу? Он хоть и на пенсии, но 27 лет в прокуратуре - не шутка.
Тишина в комнате стала густой, как взбитые сливки. Я подняла глаза. Аркадий побледнел. Его «нотариус» закашлял и стал лихорадочно собирать бумаги.
— Тетя, ты всё неправильно поняла, ты что-то путаешь… — начал Аркадий, но голос его дрогнул.
— Возможно, возможно, — согласилась я сладким голоском. — Старость, склероз. Но знаешь, племянничек, у меня к тебе встречное предложение. Я тут кое-что нашла. Старую записную книжку. Там такие интересные имена, телефоны… И отметки о некоторых суммах, которые твой папа предпочел не декларировать. Я, конечно, ничего в этом не понимаю. Но, наверное, мой сосед разобрался бы. А затем и налоговая, прокуратура.
Это была, разумеется, блеф. Записной книжки не было. Но я тридцать лет проработала архивариусом в солидной конторе и знала характер брата наизусть. И его сын был вылитый отец — умный, жадный и трусоватый.
Аркадий замер. Он смотрел на меня, и в его глазах мелькало осознание. Осознание того, что милая, глуховатая старушка, которую он собирался обвести вокруг пальца, на самом деле держит в своих морщинистых руках нечто гораздо более опасное, чем расписка на квартиру. Он увидел не бабушку, а… свидетельницу. Хранительницу компрометирующих тайн.
— Тетя Лина, — прошептал он, и его тон сменился на панический. — Это все недоразумение. Я… я просто хотел помочь.
— О, я в этом не сомневаюсь, дорогой, — улыбнулась я. — И ты мне поможешь. Видишь ли, у меня тут небольшая финансовая неурядица. Нужна сумма. Немедленно. Наличными. Ты же поможешь любимой тётушке?
— Какая сумма? — спросил он, и голос его сорвался на фальцет.
Я назвала цифру. Примерно все, что, по моим расчетам, у него было на руках как раз для «оформления дел» с моим жильем. Он задохнулся.
— Но тетя… Это все мои свободные…
— Аркадий, — мягко прервала я его. — Ты же не хочешь, чтобы я, в припадке старческого любопытства, пригласила старого друга разбирать забытые бумаги и случайно не наткнулась на что-то не самое безупречное для тебя и твоего с папашей делового партнера? — Я кивнула на дверь, где исчез «нотариус».
Он молчал. Потом кивнул. Лицо его было серым.
Через час он вернулся с толстым конвертом. Дрожащими руками положил его на стол.
— Вот… Все, как ты просила.
Я не стала пересчитывать. Просто взяла конверт.
— Спасибо, милый. Ты такой заботливый. Теперь я чувствую себя в полной безопасности.
— А… бумаги? Записная книжка? — выдавил он.
Я сделала самое невинное лицо, на какое была способна.
— Какие бумаги, Аркаша? Ах, эти старые письма! Я же тебе сказала — у меня склероз. Наверное, уже выбросила. Или потеряла. Не беспокойся.
Он смотрел на меня, и в его взгляде был ужас, замешанный на недоумении. Он не мог понять, что только что произошло. Его обманули? Или он сам подарил деньги? Угрожала ли я ему чем-то конкретным? Нет. Я лишь намекнула. А его собственное воображение и дурная наследственность сделали все остальное.
Он ушел, шатаясь, почти бегом. Я осталась в своей тихой, солнечной квартире. Конверт лежал на столе, тяжелый и теплый.
Я подошла к окну, наблюдая, как его спортивная машина резко вырывается из двора. Он был рад, я это видела. Рад, что отделался. Что я, старая дура, удовлетворилась деньгами и не потащила его темное прошлое на свет. Он думал, что откупился. Он и не подозревал, что на самом деле он просто… заплатил за аренду. За аренду моего молчания, которого я и не думала нарушать, ибо нарушать было нечего.
Вот так иногда тихая игра в кошки-мышки заканчивается тем, что мышь в ужасе сама приносит кошке свой сыр, благодарная, что та ее не съела. А кошка, вальяжно потягиваясь на солнышке, лишь прищуривается. Она и не собиралась есть. Ей просто было скучно. И она слишком хорошо знала повадки мышей.