Жил-был один человек с головой полной мыслями, которые были разбросаны как носки — вроде должны быть парными (хорошее-плохое, доброе-злое, светлое-темное), но валялись все порознь…
Его душа была тесной и уютно-недовольной, как норка, выстланная собственным ворчанием. Мир снаружи казался ему непредсказуемым часовым механизмом, в котором забыли смазать шестерёнки сострадания. А его собственный внутренний мир давным-давно превратился в антикварную лавку, где вместо товаров на полках лежат застывшие вздохи, мешки с непереваренными обидами и разные вещи, которые так и не принесли ему радости.
В общем, жил-был один человек в зазоре между «я несчастен» и «я существую», который так нежно обнимал свое хроническое недовольство, что оно стало единственным, что никогда его не покидало. Ворчание было его «объектным мазохизмом», без которого он чувствовал себя пустым как натюрморт, написанный белым по белому: его просто не было видно.
Объектный мазохизм — это бессознательная стратегия психики, при которой человек извлекает странное, болезненное удовольствие (либидинальное насыщение) из того, что его «объект» (партнер, родитель, судьба или даже начальник) его обижает, игнорирует или подавляет. «Мазохист-объектник» коллекционирует несправедливости, как другие коллекционируют почтовые марки. Каждая обида — это редкий экземпляр в его альбоме, подтверждающий его картину мира: «Мир жесток, но я в нем самый терпеливый зритель». И он не просто пассивно ждет удара, он бессознательно расставляет декорации так, чтобы его обязательно обидели. Он наступает на те же грабли, потому что звук удара черенка о лоб для него — это подтверждение того, что он всё еще существует в чьем-то поле зрения. Страдания для него- это инъекция привычного смысла.
Термин «объектный мазохизм» тесно связан с именами психоаналитиков Рональда Фейрберна и Эдмунда Берглера. Последний в своей книге «Психология мазохизма» в 1949 году описал его как основу человеческой деструктивности. Откуда он берется? Из детства, как обычно. Психика ребенка, столкнувшись с холодным или жестоким родителем, не может просто «уйти» (объект слишком важен для выживания). Тогда она делает финт: она начинает любить саму боль, исходящую от родителя. Страдание становится единственным способом «почувствовать» связь с другим. «Мазохист-объектник» празднует «победу» над обидчиком через свою жалобу и собственное недовольство. Его ворчание — это способ сказать: «Посмотрите, какой он плохой, а я — несчастный». Это дает ему моральное превосходство, которое слаще любого успеха и свободы быть собой.
Жил-был один человек, который однажды, слушая, как его собственное ворчание привычным эхом отдаётся от стен его «норки», заметил нечто странное. Его обычные «ах» и «ох» сплелись в невидимый узелок и прикрепились к потолку его души странным желанием перестать искать каждому страданию «идеальную пару» в своем прошлом. Знаете, что он сделал? Вывесил на верёвку своего внимания все эти одинокие, непарные и разношёрстные мысли-носки, которые под дуновением простого любопытства, безо всякого суда, сложились в аккуратные пары, встретившись в воздухе. И когда стыд, болтавшийся рядом с мечтой, вдруг стал не якорем, а парусом, и непереваренный обида, коснувшись нелепой шутки, превратилась в странный колокольчик, звенящий тихим пониманием, его внутренняя лавка вдруг перестала быть складом законсервированного прошлого, и в воздушный океан возможного рванулось что-то живое, лёгкое, цельное и безумно своё. Впервые в его жизни…
Ольга Караванова
Клинический психолог