Не родись красивой 74
Николай думал только об одном — как помочь Оле.
Мысль эта была навязчивой, жгучей, не дающей покоя ни на минуту. Она вытесняла всё остальное: усталость, голод, страх за себя. Но сколько он ни прокручивал в голове возможные пути, ответа не находил.
Он знал: спрашивать некого.
Идти не к кому.
Никто ничего не скажет.
В памяти Николая всплывали лица тех крестьянских семей из родной деревни, которых однажды объявили врагами народа. Они исчезли — без следа, без весточки, будто их и не было никогда. Вчера ещё здоровались, жили рядом, работали, а сегодня — будто их и не было никогда. О них говорили вполголоса, а чаще — вовсе не говорили. Словно само упоминание могло навлечь беду.
Мысли у Коли рождались одна за другой, но каждая оказывалась несостоятельной. Пойти в милицию означало самому попасть под подозрение. Писать куда-то — кому? Бежать — куда? Он ясно понимал: всё, что связано с этим словом, «арест»,, превращается в глухую стену.
Он сам не заметил, как дошёл до своего общежития. Машинально поднялся по ступенькам, вошёл в комнату, лёг на кровать. Смотрел в потолок, где темнели трещины, и понимал: сна не будет. Беда накрыла его с головой, как тёмная волна, и самое страшное было даже не это — а то, что он не видел никакого выхода.
Ночь прошла без сна.
Он несколько раз выходил на крыльцо общежития, садился на холодные ступени, смотрел в тёмное, усыпанное звёздами, небо. Звёзды были такими же, равнодушными и далёкими. Николай не чувствовал ни холода, ни усталости — будто тело перестало существовать.
Когда начало светать, он пошёл на завод.
Работал с ночной сменой, молча, сосредоточенно, будто в работе можно было найти спасение. Руки делали привычное дело, а внутри всё сжималось от тревоги. Появился мастер.
— Мне нужно отлучиться на один час, — сказал Николай ровно. — Норму я выполню. Много уже сделал.
Мастер посмотрел на него внимательно, но вопросов задавать не стал.
— Иди, — махнул рукой Митрофан Тимофеевич. — Знаю, Миронов, ты не подведёшь.
Николай кивнул и вышел. Он почти бежал.
Утренний город ещё не проснулся окончательно, но для него не существовало ни улиц, ни людей — только одна цель. Он влетел в здание милиции запыхавшийся, с горящими глазами, будто гнался не за ответом, а за последней возможностью.
Дежурный долго не пускал его дальше. Скупо, по уставу, выспрашивал: кто, к кому, по какому делу. Николай отвечал сбивчиво, но упрямо, снова и снова повторяя имя Ольги. После долгих переглядываний и пауз, ему указали на дверь в конце коридора.
Следователь сидел за столом. Он выслушал Николая спокойно, не перебивая, только изредка поднимая глаза. В этом взгляде не было ни сочувствия, ни раздражения — лишь холодная оценка.
— Кем вы приходитесь задержанной Ольге Потаповой? — спросил он .
— Да не Потапова она! — не выдержал Николай. — Я знаю её! Это Ольга Комарова!
Следователь даже не вздрогнул.
— В Глинке никакой Ольги Комаровой не было, — сказал он ровно. — Мы уже проверяли.
Эти слова прозвучали как приговор.
Николай открыл рот, хотел возразить, но не нашёл слов.
Следователь резко поднялся, прошёлся по кабинету, шаги его были размеренные, тяжёлые. Он остановился прямо перед Николаем. Взгляд стал жёстким, колючим, таким, что хотелось отвести глаза.
—Я вам советую, молодой человек,, произнёс он медленно,, забыть сюда дорогу. И забыть, кто такая Ольга Потапова.
Николай побледнел.
— Скорее всего, она будет признана врагом народа, — продолжал следователь. — Бывшим барышням не по пути с новой властью. Они её враги.
Он сделал паузу.
— А вам, как пролетариату, с барышнями тоже лучше не знаться.
Николай стоял, стиснув кулаки, чувствуя, как внутри поднимается волна бессильной ярости.
— Скажите спасибо, добавил следователь уже холодно, если вас не привлекут за связь с враждебными элементами. Поэтому идите. Работайте. Живите своей жизнью.
Он отвернулся.
— Если понадобитесь — мы вас вызовем.
Николай вышел из кабинета, словно оглушённый.
Коридор показался длиннее, чем прежде. Воздух — тяжелее. Он спустился по ступенькам и остановился у выхода, не в силах сделать шаг.
Теперь он понял:
Ольгу у него отняли окончательно.
И он ничего, ничего, не мог сделать.
Николай не мог работать — и всё-таки работал.
Другого пути у него не было.
Руки сами выполняли привычные операции. А мысли, упрямые, острые, ни на секунду не отпускали Ольгу. Он снова и снова прокручивал разговор со следователем, каждое слово, каждый взгляд, каждую паузу. И чем дольше он думал, тем яснее становилось: сам он помочь ей не сможет. Ни словом, ни делом. Он для этой системы — никто. Маленький человек, которого легко поставить на место одним холодным взглядом.
Это понимание было тяжёлым, унизительным.
И тогда, в этой беспросветной темноте мыслей, вдруг всплыло имя брата — Кондрат.
Николай словно зацепился за него, как за последний крючок. Кондрат учился по партийной линии. Его направляла новая власть. Его учили — значит, он был нужен, значим, услышан. Как раз сейчас он должен был заканчивать учёбу. Тогда, перед отъездом, мать с отцом говорили, что до осени он будет в городе.
А если он уже здесь?
А если он может узнать?
Хотя бы узнать — где Ольга, что с ней, что её ждёт дальше…
Николай не тешил себя иллюзиями, что Кондрат сможет всё изменить. Но даже знание — иногда спасение. Даже крохотная возможность — лучше, чем полная тьма. Эти мысли будоражили, не давали опустить руки, поддерживали слабую, но живую надежду.
Он не знал, где искать брата.
Где Кондрат может быть?
Уехал ли домой? Остался ли в городе?
Но Николай рассуждал просто: если его направляла власть — у власти и надо спрашивать. Кто-то да знает.
Под вечер Николай подошёл к мастеру.
— Митрофан Тимофеевич… — начал он негромко, но твёрдо. — Мне завтра нужно отлучиться. А может, и не на один день — на два. Я всё потом отработаю.
Мастер внимательно посмотрел на него.
-Работник ты, Миронов, конечно, хороший… — сказал он не сразу. — Но отпустить тебя на два дня я не имею права.
— Я буду работать и день, и ночь, — быстро заговорил Николай. — Я сделаю выработку на два дня вперёд. Сколько скажете. Только разрешите. Пожалуйста.
Митрофан Тимофеевич долго молчал, разглядывая его — бледного, осунувшегося, с глазами, в которых было видно, что человеку невтерпёж.
— Ну… — протянул он. — Коли так, и вижу я, что дело у тебя не пустяковое… валяй, парень.
Он строго добавил:
— Только гляди, концы не отдай. Работа у нас тяжёлая.
— Спасибо, — тихо сказал Николай.
Он вернулся к работе и работал до изнеможения.
Потому что теперь у него появилась цель.
И пока она была — он держался.
Колька остался во вторую смену.
К ночи глаза у него слипались так, что приходилось моргать через силу. Предшествующая бессонная ночь давала о себе знать — тело ныло, голова тяжело гудела, движения становились медленнее. Но он упрямо держался. Работал, пока руки слушались, пока сознание не начинало плыть.
Под утро он устроился прямо тут же, недалеко от своего рабочего места. Лёг, подложив под голову куртку, и провалился в короткий, тяжёлый сон. Шума он, казалось, не замечал вовсе — грохот, крики, лязг металла проходили мимо, будто не касаясь его. Проснувшись, он снова поднялся и стал работать, не разбирая времени. А потом, вымотавшись окончательно, снова лёг — уже не думая ни о чём, мечтая лишь, чтобы хоть на минуту закрыть глаза.
Так он и тянул эти часы — на упрямстве, на одной лишь цели.
В райкоме партии Коля провёл почти полдня. Он стоял у дежурного, снова и снова повторяя просьбу направить его к человеку, который мог бы сказать что-нибудь о Кондрате Миронове. Дежурный сначала отмахивался, потом раздражался, говорил, что это не в его власти, что такие вопросы просто так не решаются.
Но Николай был настойчив.
Не грубый — упорный.
Он не уходил, ждал, возвращался, спрашивал снова.
И добился своего.
Время ушло немалое, но он узнал главное:
Кондрат пока находится на учёбе.
И приедет через два дня.
Эта весть стала, как глоток воздуха после долгого удушья. Через два дня. Значит, надежда есть.
Он тут же написал записку и оставил её там, где наверняка передадут брату. Писал торопливо, неровным почерком, словно боялся не успеть:
«Нам нужно срочно увидеться. Дело важное.
Твой брат Николай».
Колька вышел из райкома с дрожью в ногах, но с неожиданной лёгкостью в груди.
Эти два дня он торопил каждую минуту.
Время будто остановилось, шло мучительно медленно, словно нарочно испытывало его терпение. Казалось, что часы стоят, а каждый день длится вечность.
Он работал, ел, спал урывками,но всё это было лишь фоном — вся его жизнь сосредоточилась в ожидании.
И всё-таки он дождался.
В тот день Кондрат сам пришёл на кирпичный завод.
Высокий, уверенный, в новой шинели, с другим взглядом — жёстким, собранным. Коля, увидев его издалека, понял: это уже не просто его брат. Это человек другой силы. И, может быть, другой власти.
Продолжение.