Глава 3: Дарья
Москва, март 1756 года.
Холод в тот год был зверский — он был осязаемым существом, которое вгрызалось в стены домов и заставляло само время застывать в ледяных кристаллах. Март в Москве выдался свирепым. Снег, похожий на битое стекло, царапал лицо до крови. Ветер выл в печных трубах, как стая голодных псов, пробираясь под самые дорогие соболя.
Дарья Николаевна Салтыкова стояла у окна своей спальни. Её бледные, почти прозрачные пальцы с синеватыми нитями вен вцепились в подоконник. На безымянном пальце тускло мерцало серебряное кольцо с тяжелым черным камнем. Подарок мужа. Клеймо.
Он надел его ей в день венчания.
— Носи, — прорычал он тогда, сжимая её кисть до хруста. — Чтобы знала, чья ты плоть.
Она носила. Шесть лет. И каждый час помнила вкус этого обладания.
За окном двор задыхался под белым саваном. У конюшни чернело уродливое пятно — там вчера издох старый мерин. Конь падал долго, с надрывным хрипом, ломая ноги о мерзлую землю. Кучер пристрелил его. Пуля вошла в череп с мокрым, чавкающим звуком, и Дарья видела, как горячий мозг брызнул на девственно чистый снег. Она смотрела на это застывшее мясо и думала: всё живое рождено лишь для того, чтобы однажды упасть и сгнить.
Глеб умирал в соседней комнате. Уже неделю дом был пропитан запахом его распада. Гниль выходила из него с каждым клокочущим вздохом. Врачи, эти ученые мужи в напудренных париках, были бессильны. Кровопускания превратили его простыни в багровое месиво. Пиявки, раздувшиеся от его черной, густой крови, валились на пол, как перезрелые сливы. Его кашель выплескивал на платки ошметки легких — серо-розовые, зловонные куски плоти.
Дарья не молилась. Она ждала. Ждала конца этих шести лет, превративших её из живой женщины в бесчувственную надломленную сущность.
Вдруг вспомнилась свадьба…
***
1750 год.
В церкви Троицы в Никитниках было не продохнуть. Дарья стояла в тяжелом парчовом сарафане, который казалось весил пуд. Жемчужная повязка на лбу давила так сильно, что в висках пульсировала боль. Она чувствовала себя жертвенным животным, которое ведут на заклание под пение хора.
Глеб, капитан лейб-гвардии Семеновского полка, был на пятнадцать лет старше. Огромный, пахнущий табаком и конским потом. Когда он надевал ей кольцо, его мозолистые пальцы сдавили её ладонь так, что она едва не вскрикнула. Он не умел касаться — он умел только захватывать.
Первая ночь стала для неё инициацией в ад. Глеб не ждал. Он сорвал тонкую льняную сорочку, обнажая её дрожащее тело.
— Ты моя собственность, — сказал он, и голос его был как удар бича. — Мое слово — закон. Твое тело — моя забава. Поняла?
Дарья молчала, вжимаясь в подушки.
— Отвечай! — он наотмашь ударил её по лицу. Голова мотнулась, во рту разлился горячий, соленый вкус крови.
Первая близость была не актом любви, а актом насилия. Он брал её грубо, разрывая плоть, не заботясь о её боли. Дарья смотрела в потолок, в темные углы, и считала удары своего сердца. На белой простыне расплывалось рваное пятно её невинности — её первая кровь, отданная этому деспоту.
***
Шесть лет прошли под страхом кулака. Поводы не требовались.
Слишком горячий чай — удар в зубы.
Слишком тихий голос — подзатыльник, от которого темнело в глазах.
Взгляд, который он считал дерзким — порка.
— Плачь, плач! — орал он, сдирая с неё одежду. — Я хочу видеть твои слезы!
Но Дарья быстро научилась. Она перестала плакать. С каждым ударом внутри неё рос холод. Она запоминала каждое ощущение: как опухает щека, как ноет разбитая губа, как хрустят ребра под тяжелым сапогом. Её тело превращалось в архив боли.
Беременности следовали одна за другой, как проклятия. Тело Дарьи стало полем боя.
Первый сын, Федор, выжил. Николай — тоже. Но остальные...
Девочка в 1753-м — задохнулась от оспы, её маленькое тельце покрылось гнойными язвами, которые Дарья омывала своими слезами, пока хоронила ее.
Мальчик в 1754-м родился мертвым, синюшным, с пуповиной, обмотанной вокруг шеи как удавка. Повитуха просто выбросила его в таз, и звук этого шлепка Дарья слышала во сне каждую ночь.
Глеб пил и бил её за каждого мертвого ребенка.
— Пустая ты утроба! — рычал он, впечатывая её лицом в пол. — Даже родить по-человечески не можешь!
Она лежала на холодном полу, чувствуя, как внутри неё, на самом дне души, кристаллизуется нечто твердое. Лед. Беспощадный лед.
***
Март 1756-го.
Глеб умирал страшно. Гниль сожрала его изнутри. Он захлебывался собственной желчью и кровью. Дарья ухаживала за ним сама. Она меняла его простыни, пропитанные зловонной лимфой, и её пальцы иногда «случайно» задевали его пролежни — черные, глубокие язвы на крестце.
Она видела, как он корчится от боли, и чувствовала... удовлетворение. Глубокое, почти сладкое.
Последний разговор состоялся за три дня до его конца. Глеб открыл глаза, в которых уже плавала муть небытия. На его губах запузырилась розовая пена.
— Подойди... жена, бить не буду, сил нет, — прохрипел он. — Я сдохну... всё твое. Шестьсот душ... земли... золото...
Он зашелся в кашле, выплевывая на одеяло сгусток темной, почти черной крови.
— Но ты... дура. Тебя сожрут. Мужики почуют слабость — и разорвут. Слышишь?
Дарья наклонилась к самому его лицу, вдыхая запах его агонии. Её глаза были сухими и ясными.
— Я справлюсь, Глеб Алексеевич.
Он криво усмехнулся, обнажая гнилые десны.
— Одно запомни... будь жесткой. Жестче, чем я. Бей первой. Ломай их, пока они не сломали тебя. В этом мире... либо ты палач, либо ты жертва.
Он закрыл глаза, и его дыхание стало прерывистым, как у того мерина в конюшне. Через три дня Глеб Салтыков перестал дышать.
Дарья вышла из спальни в коридор. Тишина в доме была оглушительной. Она подняла руки и посмотрела на них. Бледные. Тонкие. Теперь — абсолютно свободные.
«Жестче, чем я...» — эхом отозвалось в её голове.
Она подошла к зеркалу. Её лицо было спокойным, почти мадонноподобным. Но в глубине зрачков зажегся странный огонь. Она больше не была жертвой. Весь мир теперь был её. И она знала, что первый удар она нанесет сама.
Она чувствовала, как внутри неё просыпается Зверь, вскормленный шестью годами побоев. И этот Зверь хотел крови. Не своей — чужой.
— Фёкла... — тихо позвала она, и голос её был холодным, как лезвие сабли. — Принеси-ка мне чаю. Да смотри... чтобы не остыл.
Дарья Салтыкова улыбнулась своему отражению. Кровавая барыня вступила в свои права.
—Жестче, чем я.., – крикнула она, вспоминая слова мужа.