Вера стояла под голым тополем напротив подъезда и пыталась заставить себя войти. Руки замёрзли в тонких вязаных перчатках — купила на распродаже в прошлом месяце за сто рублей, серые, с начёсом внутри. Ноги промокли в старых кроссовках — подошва стёрлась, где-то пропускает воду, но на новые денег не было.
Вера переступала с ноги на ногу, пытаясь согреться, но холод шёл откуда-то изнутри, из живота, где с утра было пусто — позавтракать не успела, опаздывала на собеседование, которое всё равно провалила.
Она подняла голову и посмотрела на знакомый балкон с покосившимися рамами и трещиной на стекле. Трещина появилась лет пять назад, когда Лиза играла во дворе в мяч и промахнулась, мяч взлетел высоко и ударил в стекло, Вера тогда выбежала на балкон и кричала вниз, размахивая руками, а Глеб держал её за плечо и говорил спокойно, почти равнодушно — да ладно тебе, ничего страшного, заклеим. Не заклеили, конечно, всё собирались купить скотч широкий, но так руки и не дошли, и трещина осталась, разрослась паутиной по стеклу.
Вера выдохнула, смотря, как пар растворяется в холодном ноябрьском воздухе. Мимо прошла женщина с коляской, покосилась на Веру. Лицо бледное, усталое, без косметики.
Поправила куртку. Пошла к подъезду.
Домофон на двери был новый — поставили недавно, видимо, раньше его не было. Вера нажала кнопку квартиры 47, и палец её дрожал, оставляя влажный след на пластике. Подождала, считая удары сердца — раз, два, три, четыре. Нажала ещё раз, и услышала звук из динамика — шорох, потом детский голос, звонкий и незнакомо-знакомый:
— Кто там?
Вера открыла рот, но голоса не было, только хрип вырвался из горла. Сглотнула, попробовала снова:
— Соня, это я. Мама.
Тишина с той стороны была долгой, тягучей, как мёд. Потом послышались быстрые шаги, детский голос закричал куда-то в глубину квартиры:
— Папа, тут мама пришла!
Вера слышала, как там, за дверью, происходит что-то — хлопнула дверь, зашаркали тапки, кто-то что-то сказал приглушённо. Потом в динамике щёлкнуло, и раздался голос Глеба, ровный и усталый:
— Зачем приехала?
— Поговорить надо. Впусти, пожалуйста.
Пауза была короткой, но Вере показалось, что прошла целая вечность. Потом замок щёлкнул, и она толкнула тяжёлую дверь, вошла в подъезд.
Внутри пахло свежей краской — жёлтой масляной, которой покрасили стены, раньше они были грязно-серые, исписанные маркерами и облупленные. На первом этаже стояли новые почтовые ящики — синие металлические, с прорезями для газет. Вера поднималась по лестнице медленно, держась за холодные железные перила, и подошва её промокших кроссовок чавкали по бетонным ступеням, на которых остались мокрые следы.
Дверь квартиры была приоткрыта. Вера остановилась на пороге, собираясь с силами, потом толкнула дверь ладонью и вошла.
В узкой прихожей, где на полу лежал ковёр с вытертым ворсом, стояли две девочки. Лиза и Соня. Старшая выросла за два года — теперь почти под метр шестьдесят, с длинными тёмными волосами, заплетёнными в косу, с серьёзным лицом и сжатыми губами. Младшая Соня была в пижаме с розовыми котиками, босая, волосы растрёпаны, и она смотрела на мать большими серыми глазами, в которых читалось что-то среднее между любопытством и ужасом.
— Привет, девочки.
Вера попыталась улыбнуться, но губы не слушались, растянулись в какую-то кривую гримасу.
— Привет, — тихо сказала Соня, и взгляд её скользнул по материной куртке с пятном, по грязным кроссовкам.
Лиза ничего не сказала. Она посмотрела на мать долгим взглядом, в котором не было ни жалости, ни радости, только холод. Потом развернулась и ушла в комнату, и дверь за ней хлопнула так, что задрожали стены.
Вера стянула куртку, и руки её дрожали, пальцы не слушались, застёжка-молния застряла на середине. Повесила куртку на вешалку, где висели детские курточки — одна красная с капюшоном, другая синяя с нашивкой в виде панды. Разулась, поставила промокшие кроссовки на полку рядом с детскими ботинками и Глебовыми домашними тапками.
В квартире было жарко — батареи шпарили так, что воздух дрожал. Пахло гречневой кашей с томатным соусом, тем самым соусом из банки, который Глеб всегда покупал в супермаркете. Пахло домом, и от этого запаха у Веры перехватило горло, защипало в носу.
Из кухни вышел Глеб. Он был в старых домашних штанах серого цвета, в футболке с выцветшим логотипом какой-то рок-группы, которую он слушал в молодости. Волосы всклокочены, на щеках трёхдневная щетина с проседью. За два года он как-будто постарел — лицо осунулось, появились глубокие морщины у глаз и рта, седина на висках. Но глаза остались прежними — карие, спокойные, уставшие.
Он посмотрел на Веру, и лицо его не выразило ничего.
— Проходи, — сказал он и кивнул в сторону кухни.
Вера прошла по короткому коридору, где линолеум продавился под ковриком, где на полочке стояли детские поделки из глины и картона — те самые, что делали девочки в школе. Зашла на кухню, и сердце её сжалось от знакомости этого места.
Кухня была маленькая, метров шесть, не больше. Круглый пластиковый стол стоял у окна, на столе — тарелки с недоеденной кашей, кружки с остывшим чаем, хлебница с чёрным хлебом. Холодильник новый, белый, весь в магнитиках — буквы алфавита, смешные мордочки животных. На подоконнике стояли горшки с геранью, которую Вера когда-то посадила, и герань разрослась, зацвела розовыми цветами.
Вера села за стол на свой старый стул, и пластик под ней прогнулся и скрипнул. Глеб сел напротив, сложил руки на столе. Пальцы у него были в ссадинах и мозолях — работал, видимо, много.
Молчали долго. Вера смотрела в окно, где за стеклом темнел двор с детской площадкой, где качели раскачивались на ветру, скрипели жалобно.
— Чай будешь? — спросил Глеб.
— Нет. Спасибо.
Она бы выпила, конечно, очень хотелось чего-то горячего, чтобы согреться, но боялась, что руки задрожат и она разольёт, и он увидит, как плохо ей.
Глеб встал, налил себе воды из-под крана. Выпил залпом, поставил кружку в раковину. Вернулся к столу.
— Ну, как дела? — спросил он.
— Нормально, — солгала Вера.
— Девочки как?
— Видела. Выросли.
Снова молчание. Вера сцепила пальцы под столом, чтобы они не тряслись.
— Слушай, я насчёт моей матери.
Глеб поднял брови:
— Что насчёт неё?
— Умерла она. Месяц назад.
— Знаю. Ты на похороны не пришла.
— Не могла. Денег на дорогу не было.
Глеб кивнул, ничего не сказал.
— Короче, она квартиру свою завещала, — Вера достала из кармана мятый листок. — Лизе с Соней. Однушку на Советской.
— И что?
— Как — и что? — Вера выпрямилась. — Это МОЯ мать была! Квартира должна была МНЕ достаться, а не им!
— Твоя мать сама решила, кому оставить. Ты с ней два года не общалась, не звонила.
— Да плевать! — Вера стукнула кулаком по столу. — Я её дочь! Единственная! А не эти... не девочки!
— Девочки — её внучки. Она их любила.
— А меня нет, что ли?
Глеб усмехнулся:
— Тебя? Ты когда последний раз к ней приезжала?
Вера отвернулась. Последний раз была два года назад, перед тем как уйти к Станиславу. Мать тогда отговаривала, говорила — не надо, Верочка, не разрушай семью. Вера наорала на неё и ушла хлопнув дверью.
— Короче, слушай, — Вера наклонилась вперёд. — Детям тринадцать и десять лет. Им до восемнадцати ещё куча времени. Ты опекун, да? Значит, ты распоряжаешься квартирой.
— И что?
— Пусти меня туда жить.
Глеб посмотрел на неё:
— Пустить? Жить?
— Да, жить! В мамину. Она пустая стоит же?
— Стоит.
— Ну вот. Пусти меня туда. Временно. Пока детям восемнадцать не стукнет.
— Нет.
— Как — нет?! — Вера вскочила. — Глеб, мне жить негде! Совсем! Понимаешь?
— Это не моя проблема.
— Квартира моей матери! Я имею право там жить!
— Не имеешь. Квартира теперь Лизе с Соней принадлежит. Я опекун, я распоряжаюсь. И я тебя туда не пущу.
Вера обошла стол, подошла к нему вплотную:
— Глеб, я на улице окажусь! Ты это понимаешь?!
— Понимаю.
— И тебе плевать?
— Плевать.
Она смотрела на него, не веря.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Но я же... я мать твоих детей! Этих же девлчек!
Глеб встал, посмотрел ей в глаза:
— Была. А два года назад ушла. Теперь ты никто.
Вера схватила его за рукав:
— Ну тогда хоть сюда пусти! В эту квартиру! На диван постелю, в углу посплю!
— Нет.
— Почему?! Она же наша! Совместно нажитая!
Глеб высвободил рукав:
— Не наша. Моя. Родители купили на свои деньги, на меня оформили. До свадьбы. Ты даже не прописана тут.
— Но я тут жила тринадцать лет!
— Жила. И что? Всё.
Вера отступила на шаг:
— То есть мне вообще ничего не положено? Совсем ничего?
— Совсем.
— Ни мамина квартира, ни эта?
— Ни та, ни эта. Ни даже угол!
Она смотрела на него, и в глазах её была злость, отчаяние, ненависть:
— Ты подон...ок.
— Может быть, — Глеб пожал плечами. — Но ты первая ушла. Выбрала Станислава, его деньги, его квартиру. Теперь расхлёбывай.
Она вышла из кухни в коридор. Надела куртку, и руки её так дрожали, что застёжку не могла застегнуть. Обулась — кроссовки были ещё мокрые, ледяные. Остановилась у двери в детскую, откуда доносилась тихая музыка.
— Лиза! Соня!
Музыка стихла. Дверь приоткрылась, из неё выглянула Соня в своей пижаме с котиками.
— Мам?
— Солнышко, я... — Вера не знала, что сказать. — Я хотела сказать, что люблю вас. Очень.
Соня кивнула:
— Хорошо.
— Можно я тебя обниму?
Девочка вышла в коридор. Вера обняла её, прижала к себе, и Соня пахла детским шампунем с яблоками, пахла домом. Но девочка стояла неподвижно, не обнимала в ответ, руки висели плетьми вдоль тела.
— Передай Лизе, что я её тоже люблю.
— Передам.
Вера отпустила дочь. Соня вернулась в комнату, закрыла дверь.
Глеб стоял у кухни и смотрел. Вера посмотрела на него последний раз, потом вышла на площадку. Дверь за ней закрылась тихо, замок щёлкнул.
Она спускалась по лестнице, держась за перила обеими руками, потому что ноги подкашивались, в глазах темнело. На улице было ещё холоднее, чем раньше, ветер усилился, трепал волосы, задувал под куртку ледяным потоком.
Вера прошла несколько шагов от подъезда и остановилась.
Она стояла на пустой улице, где горели фонари, и не знала, что делать дальше. Комнату, которую снимала за пять тысяч в месяц у бабки на окраине, надо освобождать послезавтра — платить нечем.
У неё почти ничего не было. Ни дома своего, ни денег нормальных, ни семьи.
Она пошла к остановке автобуса, чтобы ехать обратно в ту комнату на окраине, где стоял продавленный диван и пахло кошками.