В квартире на Пречистенке всегда пахло старой пудрой, сухими лекарствами и едва уловимым ароматом застарелой неприязни. Для Тамары Павловны этот запах был запахом власти. Для Нади он стал запахом медленного удушья.
— Надюша, деточка, ты снова пересолила суп, — голос Тамары Павловны прозвучал в тишине кухни подобно скрипу несмазанных петель. — Впрочем, чего еще ждать от человека, который вырос на пустых щах в своем... как его... Задрищенске?
Надя замерла с половником в руке. Ей было тридцать два, она десять лет прожила в этом доме, работала ведущим бухгалтером в крупной фирме, но здесь, под тяжелым взглядом свекрови, она снова превращалась в ту испуганную девчонку с чемоданом, которую Игорь привез из провинциального городка.
— Извините, Тамара Павловна. Я исправлю, — тихо ответила Надя, не поднимая глаз.
— Исправишь? Ты всё пытаешься что-то исправить, — свекровь царственным жестом отодвинула тарелку. — Но происхождение не исправишь. Ты вошла в этот дом бесприданницей. На всё готовое. Спишь на моих простынях, ешь из моего фарфора, топчешь мой паркет. И за десять лет даже наследника Игорю не родила. Живешь из милости, а отдачи — ноль.
Надя сжала край столешницы так, что побелели костяшки. Игорь, её муж, в это время обычно задерживался на работе или прятался за газетой в гостиной. Он любил Надю, но спорить с матерью — «женщиной старой закалки и тяжелой судьбы» — считал выше своих сил. Или ниже своего достоинства.
— Я оплачиваю все счета, Тамара Павловна, — осмелилась вставить Надя. — И продукты покупаю я.
Свекровь звонко рассмеялась, прижав сухую ладонь к груди.
— Счета? Посмотрите на неё! Ты платишь за право дышать этим воздухом, дорогая. Эта квартира принадлежала отцу Игоря, генеральному директору треста, человеку с большой буквы. А ты здесь — просто временный жилец. Приживалка с амбициями.
Вечером, когда Игорь наконец вернулся, Надя попыталась поговорить с ним. Она сидела на краю их огромной дубовой кровати — той самой, которую Тамара Павловна называла «семейной реликвией».
— Игорь, так больше нельзя. Давай снимем жилье. У меня достаточно накоплений на первый взнос по ипотеке. Мы можем уехать завтра.
Игорь вздохнул, расслабляя галстук.
— Надя, не начинай. Маме семьдесят. У неё сердце. Ты хочешь, чтобы она умерла в пустой квартире? Да, у неё сложный характер, но она хозяйка этого дома. Нужно просто потерпеть.
«Потерпеть». Это слово стало девизом её жизни.
Все изменилось в четверг, когда в подъезде вывесили объявление о капитальном ремонте дома. Сталинское здание требовало замены труб, перекрытий и обновления фасадов. Но главное — для согласования перепланировки, которую Тамара Павловна самовольно сделала еще в девяностые, объединив лоджию с гостиной, потребовались оригиналы документов на право собственности.
— Игорь, найди папку отца, — распорядилась Тамара Павловна за завтраком. — Этим ремонтникам нужно доказать, что мы здесь законные владельцы, а не временщики. Пусть знают, с кем имеют дело.
Папка Виктора Сергеевича, покойного свекра, хранилась в сейфе, ключ от которого Тамара Павловна всегда носила на шее, как ладанку. Но в тот день у неё случился приступ мигрени, и она, ворча и проклиная «эту стройку», отдала ключ Наде.
— Принеси папку. Только не вздумай там ничего трогать своими руками. Просто достань синий конверт.
Надя зашла в кабинет свекра. Здесь всё осталось так, как было десять лет назад: запах табака, тяжелые шторы, тишина. Она открыла сейф. Синий конверт лежал на самом дне, под кипой старых грамот и облигаций.
Доставая его, Надя случайно зацепила краем конверта тяжелую папку «Личное». Та упала на пол, и из неё посыпались бумаги. Девушка охнула и присела, чтобы собрать листы. Среди скучных справок и выписок её взгляд зацепился за гербовую печать и заголовок, напечатанный на старой машинке: «Договор дарения».
Она знала, что читать чужие документы нехорошо. Но её имя, напечатанное в тексте, буквально ударило в глаза.
«...настоящим я, Виктор Сергеевич Громов, передаю в дар указанную недвижимость...»
Надя начала читать быстрее, её сердце колотилось где-то в горле. Дата стояла за месяц до смерти свекра. Тот период был туманным: Виктор Сергеевич долго болел, и только Надя, тогда еще совсем молодая невестка, проводила у его постели ночи, читая ему газеты и меняя повязки, пока Тамара Павловна посещала театры, чтобы «не видеть страданий и сохранить психику».
В документе черным по белому было написано, что квартира переходит не жене, не сыну Игорю, а именно ей — Надежде Николаевне Громовой. С пометкой: «В благодарность за человечность и искреннюю заботу, которой я не нашел у своих близких».
Руки Нади задрожали. К договору была подколота справка из регистрационной палаты. Свекор довел дело до конца. Документы были оформлены, печати стояли. Квартира, в которой её годами попрекали каждым куском хлеба, юридически принадлежала ей уже восемь лет.
— Надя! Ты где застряла? — донесся из коридора властный окрик Тамары Павловны. — Ты там уснула или решила украсть мои серебряные ложки?
Надя медленно поднялась с колен. В её глазах, обычно кротких и влажных, зажегся холодный, незнакомый огонек. Она аккуратно сложила дарственную во внутренний карман своего халата, а синий конверт, который требовала свекровь, зажала в руке.
Она вышла в коридор. Тамара Павловна стояла в дверях кухни, подбоченившись.
— Ну? Долго мне еще ждать? Давай сюда документы, приживалка.
Надя подошла вплотную. Она была выше свекрови на полголовы, но раньше всегда сутулилась, стараясь казаться меньше. Теперь она выпрямилась.
— Тамара Павловна, — голос Нади был тихим, но в нем прозвенел металл. — А вы знаете, что по закону «приживалки» не обязаны откликаться на хамство?
Свекровь поперхнулась воздухом.
— Что ты сказала? Ты как со мной разговариваешь, дрянь?
— Я разговариваю так, как подобает хозяйке этого дома, — ответила Надя, глядя прямо в расширенные от ярости зрачки женщины. — И, кажется, пришло время нам с вами очень серьезно изучить жилищный кодекс.
Тамара Павловна стояла посреди коридора, и её лицо медленно наливалось багровым цветом. Она была похожа на античную статую, которую кто-то грубо облил краской. В этом доме слова «хозяйка» и «Надя» никогда не стояли в одном предложении, если только между ними не было частицы «никогда».
— Хозяйка? — наконец выдавила свекровь, и её голос сорвался на визг. — Ты совсем рассудок потеряла от своих цифр в бухгалтерии? Это мой дом! Мой муж строил эту жизнь, мой сын продолжает его род! А ты… ты просто пыль, которую мы пустили на порог!
Надя не ответила. Она чувствовала, как во внутреннем кармане халата жжет бумагу — та самая дарственная казалась сейчас раскаленным листом стали. Она молча протянула свекрови синий конверт, который та требовала изначально.
— Вот ваши документы для РЭУ. Изучайте, — спокойно сказала Надя и, не дожидаясь реакции, прошла в свою комнату.
Ей нужно было время. Сердце колотилось так, что удары отдавались в висках. Она заперла дверь на щеколду — жест, который раньше сочли бы в этом доме актом открытого мятежа. Сев на кровать, Надя снова развернула документ.
Виктор Сергеевич... Тихий, благородный старик. Она вспомнила его последние месяцы. Игорь тогда уехал в длительную командировку, а Тамара Павловна, заявляя, что «не выносит вида увядания», целыми днями пропадала у подруг или в косметических салонах. Надя же после работы бежала домой. Она кормила свекра с ложечки, читала ему вслух «Сагу о Форсайтах» и просто держала за руку, когда боли становились невыносимыми.
Однажды он прошептал: «Наденька, ты единственная в этом склепе живая. Прости меня за них. Я всё исправлю, деточка». Тогда она подумала, что это бред умирающего. Оказывается, это был план.
Игорь вернулся домой позже обычного. Атмосфера в квартире была настолько наэлектризованной, что, казалось, включи свет — и произойдет взрыв. Тамара Павловна сидела в гостиной, демонстративно прижимая к голове смоченное в уксусе полотенце.
— Игорь! — простонала она, как только сын переступил порог. — Твоя жена... она подняла на меня руку! Она оскорбила память твоего отца! Она возомнила себя владелицей нашей квартиры!
Игорь, устало бросив портфель, посмотрел на Надю, которая вышла из кухни с чашкой чая.
— Надя, что происходит? Мама в предынфарктном состоянии. Ты можешь хотя бы один вечер не устраивать сцен?
— Я не устраивала сцен, Игорь, — Надя поставила чашку на стол. — Я просто напомнила твоей маме, что я здесь не приживалка. И у меня есть на то юридические основания.
— Какие еще основания? — Игорь поморщился. — Мы все знаем, что квартира оформлена на маму после смерти отца. Она наследница первой очереди. Это даже не обсуждается.
Надя глубоко вздохнула. Она надеялась, что муж хотя бы раз встанет на её сторону, спросит, что случилось на самом деле. Но Игорь, как всегда, выбрал путь наименьшего сопротивления — путь защиты своего комфорта под крылом материнского авторитета.
— Игорь, а ты видел документы о праве собственности? Лично? — спросила Надя.
— Зачем мне их видеть? Мама сказала...
— Мама сказала, — перебила его Надя. — Мама всегда говорит. Но твой отец, Виктор Сергеевич, перед смертью распорядился иначе.
Она достала из кармана сложенный лист и положила его на полированную поверхность стола. Тамара Павловна вскочила с дивана, мгновенно позабыв о мигрени.
— Не смей! Это подделка! Она украла бумаги из сейфа! Игорь, не смотри, она его подговорила, она опоила его лекарствами перед смертью!
Игорь медленно взял лист. Он читал долго, перечитывая каждую строчку. Его лицо бледнело, а глаза округлялись.
— Это подпись отца... — прошептал он. — И печать нотариуса Гладких. Я его знаю, он вел дела фирмы... Надя, когда ты это нашла?
— Сегодня. В сейфе, в папке «Личное».
— Это ничего не значит! — закричала Тамара Павловна, подлетая к сыну и пытаясь вырвать бумагу. — Я оспорю это в суде! Он был не в себе! Он был под воздействием препаратов! Эта девка втерлась в доверие, она манипулировала умирающим стариком!
Надя посмотрела на свекровь с глубокой, почти болезненной жалостью.
— Он был в полном сознании, Тамара Павловна. Он просто хотел, чтобы у человека, который действительно его любил, был свой угол. Вы же годами твердили мне, что я здесь никто. «Бесприданница». «Приживалка». Вы сами создали эту ситуацию своей жестокостью.
— Да как ты смеешь! — Свекровь замахнулась, но Игорь перехватил её руку.
— Мама, тише, — голос Игоря дрожал. — Если это документ подлинный... Надя, почему ты не сказала раньше? Ты знала?
— Я узнала об этом два часа назад, — отрезала Надя. — И теперь у меня есть вопрос к тебе, Игорь. Чью сторону ты займешь теперь, когда «приживалка» официально стала владелицей этого «родового гнезда»?
В ту ночь в квартире никто не спал. Тамара Павловна заперлась в своей спальне, оттуда доносились звуки переставляемой мебели и приглушенные рыдания, перемежающиеся с проклятиями. Игорь сидел на кухне, без конца подливая себе коньяк.
Надя стояла на балконе, глядя на огни ночной Москвы. Впервые за десять лет она чувствовала, что воздух вокруг неё не принадлежит свекрови. Но на душе было горько. Она любила Игоря — или, по крайней мере, любила того человека, которым он был когда-то, до того как столичный снобизм и материнское давление окончательно стерли его личность.
Игорь зашел на балкон, обнял её сзади за плечи. Надя невольно вздрогнула.
— Надюш, ну ты же понимаешь... Это просто формальность. Мама погорячится и остынет. Мы завтра же пойдем к юристу и... ну, оформим всё как положено. Перепишешь квартиру на маму или на меня. Тебе же не нужна эта война? Ты ведь добрая.
Надя медленно освободилась от его рук и повернулась.
— «Перепишешь»? Игорь, ты слышишь себя? Десять лет твоя мать унижала меня. Она считала каждый кусок хлеба, который я съела. Она проверяла чистоту моих полок с белым платком. Она запрещала мне приглашать моих родителей, потому что они «не того круга». И ты молчал.
— Я не хотел конфликтов! — воскликнул он.
— Нет, Игорь. Ты просто боялся остаться без наследства. А теперь выяснилось, что наследство — это я. И ты предлагаешь мне добровольно вернуть себя в рабство?
— Маме некуда идти! Ты что, выставишь её на улицу? В её возрасте? — Игорь попытался сменить тактику на жалость.
— У неё есть дача в Переделкино, вполне пригодная для жизни круглый год. У неё есть счета, о которых она мне не говорила, но я, как бухгалтер, прекрасно их видела в её выписках, — Надя подошла к двери. — Я пока никого не выгоняю. Но завтра начинается ремонт. И я буду решать, какие стены сносить, а какие оставить. И кто будет жить в этих стенах — тоже решать мне.
Утром Тамара Павловна вышла к завтраку при полном параде: жемчуг, строгий костюм, безупречная укладка. Она выглядела не как побежденная, а как генерал перед решающим сражением.
— Игорь, — ледяным тоном произнесла она, игнорируя присутствие Нади. — Я звонила адвокату. Мы подаем иск о признании сделки недействительной. Никакая провинциальная выскочка не заберет то, что принадлежит нашей семье поколениями.
Надя спокойно допила кофе.
— Кстати, о поколениях, — она положила на стол визитку. — Это номер прораба. Сегодня приедут рабочие снимать ваш любимый паркет в гостиной. Трубы гнилые, нужно вскрывать полы. И да, Тамара Павловна, вашу коллекцию фарфора лучше упаковать. Я решила, что в этой комнате теперь будет мой кабинет.
Свекровь побледнела, её пальцы судорожно вцепились в край скатерти.
— Моя гостиная? Мой фарфор?
— Моя квартира, — поправила Надя, вставая из-за стола. — Игорь, если ты хочешь помочь маме с упаковкой вещей — у тебя есть время до вечера. А мне пора на работу. Нужно зарабатывать на новый дизайн.
Когда Надя выходила из квартиры, она впервые не обернулась, чтобы проверить, не оставила ли она за собой «неправильный» след. Она знала: это только начало. Тамара Павловна не сдастся без боя, а Игорь... Игорь еще не понял, что его уютный мир рухнул навсегда.
Ремонт начался не с созидания, а с оглушительного грохота. В понедельник утром в квартиру вошли двое крепких мужчин в рабочих комбинезонах. Звук отбойного молотка, вгрызающегося в старую плитку в ванной, стал для Тамары Павловны звуком похоронного марша по её прежней жизни.
Она сидела в своей спальне, забаррикадировавшись среди коробок с хрусталем, и слушала, как рушится её империя. Каждый удар инструмента отдавался в её висках. Но Тамара Павловна не была бы собой, если бы просто сдалась. В её сумочке уже лежал ответный план, состряпанный за выходные вместе с одиозным адвокатом по фамилии Штерн.
— Наденька, — позвала она, когда шум на минуту стих. Голос свекрови изменился: исчезла властная сталь, появилась елейная, пугающая мягкость.
Надя, одетая в рабочую одежду, вышла в коридор. На её щеке было пятно от побелки, но выглядела она спокойнее, чем когда-либо.
— Да, Тамара Павловна?
— Ты ведь понимаешь, деточка, что документы — это просто бумага. Суды длятся годами. Я подала иск. Мы наложим арест на любые регистрационные действия. Ты не сможешь ни продать, ни подарить это жилье. Зачем тебе эта грязь? Давай договоримся. Ты отказываешься от претензий, а я… я выделю тебе сумму на однокомнатную квартиру в Химках. Это будет справедливо. Ты ведь не хочешь, чтобы Игорь страдал, разрываясь между нами?
Надя горько усмехнулась.
— Справедливо? Вы десять лет не считали нужным выделять мне даже доброго слова. А теперь предлагаете Химки в обмен на законное наследство? И нет, Игорь не разрывается. Он просто ждет, кто победит, чтобы примкнуть к сильному.
В этот момент из ванной вышел прораб, вытирая руки ветошью.
— Надежда Николаевна, тут такое дело… Мы когда перегородку за антресолями начали разбирать, там ниша обнаружилась. Взломанная фальш-панель. Посмотрите.
Надя прошла вглубь коридора. Рабочие отодвинули тяжелый шкаф, который стоял на этом месте десятилетиями. За ним обнаружился небольшой встроенный тайник.
Тамара Павловна, увидев это, внезапно побледнела так, что её лицо слилось с цветом стен. Она попыталась заслонить собой проход.
— Не смейте! Это личные вещи Виктора! Там ничего нет, кроме старых газет!
— Отойдите, Тамара Павловна, — Надя мягко, но решительно отодвинула свекровь.
В нише лежала жестяная коробка из-под импортного печенья, покрытая густым слоем пыли. Надя открыла её. Внутри не было золота или бриллиантов. Там лежала пачка писем, перевязанная аптечной резинкой, и еще одна тонкая папка с документами.
Надя взяла первое письмо. Почерк был женским, летящим.
«Витя, я не прошу тебя уходить из семьи. Я знаю, что Тамара никогда не даст тебе развода и уничтожит твою карьеру. Но знай, что наш сын растет, и он очень на тебя похож...»
Тишина в коридоре стала осязаемой. Рабочие, почуяв неладное, деликатно удалились в кухню.
Надя медленно перевела взгляд на свекровь. Тамара Павловна стояла, вцепившись в дверной косяк, её губы мелко дрожали.
— Значит, у Виктора Сергеевича была другая семья? — тихо спросила Надя. — И вы об этом знали.
— У него был мимолетный роман! Глупость! — выплюнула Тамара Павловна, но её голос сорвался. — Эта шавка из провинции пыталась шантажировать его! Я сделала всё, чтобы защитить имя нашей семьи. Я уничтожила её жизнь, я выставила её из города!
Надя открыла папку, лежавшую под письмами. Это были квитанции о денежных переводах, которые Виктор Сергеевич тайно отправлял в другой город на протяжении двадцати лет. А на самом дне лежало второе завещание — неофициальное, скорее предсмертная записка, заверенная лишь подписями свидетелей-соседей по даче.
В этой записке Виктор Сергеевич признавался в существовании внебрачного сына и умолял того, кто найдет эти бумаги, восстановить справедливость. Он писал, что Тамара Павловна лишила ту женщину жилья и работы, используя свои связи в министерстве, и он, Виктор, никогда не мог себе этого простить.
— Вот почему он оставил квартиру мне, — Надя посмотрела на свекровь с ужасом. — Он знал, что вы не просто холодная женщина. Вы — разрушительница. Он боялся, что если квартира достанется вам или Игорю, вы никогда не поможете тому ребенку, который остался ни с чем по вашей вине. Он доверил это мне, потому что я знала, что такое быть «никем» в этом городе.
Вечером, когда Игорь вернулся домой, его ждала картина, далекая от семейного уюта. На столе в гостиной, среди строительной пыли и рулонов обоев, лежали письма и квитанции.
Игорь читал их, и его мир, выстроенный на мифе о «безупречном отце» и «святой матери-хранительнице очага», рассыпался в прах.
— У меня есть брат? — он поднял глаза на мать. — И ты знала об этом всё это время? Ты получала его пенсию, ты пользовалась всеми благами, пока та женщина…
— Я защищала тебя! — вскричала Тамара Павловна. — Твоё наследство, твой статус! Ты бы стал сыном изменника, над нами бы смеялась вся Москва!
— Нет, мама. Над нами бы не смеялись. Мы бы просто были людьми, — Игорь закрыл лицо руками. — Надя, что ты собираешься делать? Ты пойдешь в полицию? В прессу?
Надя смотрела на них обоих. Перед ней сидели два глубоко несчастных человека. Одна — ожесточившаяся от ревности и гордыни, другой — слабый и инфантильный, проживший чужую жизнь.
— У меня есть адрес этого человека, — сказала Надя, указывая на конверт. — Его зовут Алексей. Он живет в маленькой коммуналке под Тверью. Он работает на заводе и даже не подозревает, чья кровь в нем течет. Виктор Сергеевич хотел, чтобы я распорядилась этим имуществом по совести.
Тамара Павловна вдруг упала на колени. Это было страшное, неестественное зрелище. Гордая женщина в жемчугах ползала в строительной пыли у ног «бесприданницы».
— Наденька... не надо. Не ломай жизнь Игорю. Если это всплывет, его карьера в министерстве закончена. Проверка связей, скандал... Нас уничтожат. Оставь всё как есть. Я уеду на дачу. Я никогда больше не скажу тебе ни одного злого слова. Клянусь! Только не отдавай квартиру этому... незаконнорожденному.
Надя смотрела на протянутые к ней сухие руки свекрови. В этот момент она почувствовала не триумф, а огромную, свинцовую усталость.
— Вы всё еще думаете о карьере и статусе, — тихо произнесла Надя. — Даже сейчас. Вы не спросили, как живет Алексей. Вы не спросили, нужна ли ему помощь. Вы думаете только о том, как сохранить фасад этого гнилого дома.
Она взяла документы и письма, сложила их в сумку и подошла к вешалке.
— Игорь, я ухожу. Переночую в отеле. Мне нужно подумать. А вы… посмотрите друг на друга. Без масок. Вам есть о чем поговорить этой ночью.
Надя шла по ночной Пречистенке. Холодный ветер забирался под пальто, но ей было жарко. В её руках была судьба троих людей: свекрови, которую можно было окончательно раздавить; мужа, которого можно было спасти или бросить; и незнакомого брата, чья жизнь могла измениться по одному её слову.
Она знала: Тамара Павловна боится не потери квартиры. Она боится потери лица. Для неё быть «бесприданницей» было позором, но быть «женой лжеца и матерью предателя» — это была смерть.
Надя достала телефон и набрала номер, который нашла в справочнике города Твери еще в офисе.
— Алло, Алексей Викторович? Здравствуйте. Меня зовут Надежда. Я звоню вам по поручению вашего отца...
Она замолчала, слушая тишину на том конце провода. Теперь назад пути не было.
Финальный этап ремонта всегда самый чистый и одновременно самый болезненный. Когда стены уже выровнены, а полы застелены свежим деревом, ты начинаешь видеть контуры будущего. Но Надя не видела в этих контурах себя прежней. Она больше не была той тенью, что проскальзывала по коридорам, боясь скрипнуть паркетом.
Прошло две недели с той ночи, когда она позвонила Алексею. Встреча состоялась в маленьком кафе на нейтральной территории. Алексей оказался мужчиной с грустными глазами и натруженными руками, удивительно похожим на покойного Виктора Сергеевича в молодости. Он не требовал миллионов. Он просто хотел знать, что отец о нем помнил.
— Я не претендую на вашу квартиру, Надежда, — сказал он тогда, рассматривая старые фотографии, которые она принесла. — У меня своя жизнь, семья. Но знать, что он не просто исчез... это важно. Спасибо.
Надя вернулась в квартиру на Пречистенке с тяжелым решением, которое вызревало в ней все эти дни.
В квартире стояла непривычная тишина. Тамара Павловна больше не кричала. Она превратилась в призрак самой себя: сидела в кресле, укрыв ноги пледом, и часами смотрела в окно. Игорь пытался быть полезным, приносил чай, заказывал еду, но в его глазах читался страх — страх перед неизвестностью и перед собственной женой, которая внезапно обрела голос.
Надя собрала их в обновленной гостиной. Стены теперь были выкрашены в мягкий оливковый цвет, а на месте старого «генеральского» шкафа стояли легкие книжные полки.
— Нам нужно поставить точку, — начала Надя. — Тамара Павловна, я встретилась с Алексеем.
Свекровь вздрогнула, её пальцы судорожно сжали край пледа. Игорь опустил голову.
— Я не буду подавать в суд и предавать огласке письма Виктора Сергеевича, — продолжила Надя. — Ваша «репутация», о которой вы так пеклись, останется при вас. Алексей — достойный человек, он не ищет скандалов.
Тамара Павловна шумно выдохнула, и на её лице на мгновение промелькнула торжествующая тень прежней надменности. Но Надя не закончила.
— Однако условия жизни в этом доме меняются навсегда.
Первое: квартира остается в моей собственности, как того и хотел Виктор Сергеевич.
Второе: Тамара Павловна, завтра вы переезжаете на дачу в Переделкино. Она благоустроена, там чистый воздух и нет «бесприданниц», которые раздражают вас своим присутствием. Я буду оплачивать вашу помощницу по хозяйству и медицинские счета, но здесь вы больше не живете.
— Ты... ты выгоняешь меня из моего гнезда? — прошептала свекровь, но в голосе уже не было былой силы.
— Нет, я освобождаю нас друг от друга, — отрезала Надя. — Вы годами попрекали меня куском хлеба. Теперь я буду давать вам этот хлеб, но на моих условиях. Это и есть милосердие, Тамара Павловна. Потому что справедливостью был бы иск о мошенничестве с наследством.
Игорь поднял глаза на жену. В них была надежда — слабая, жалкая попытка вернуть всё «как было».
— А я, Надя? Мы ведь... мы ведь семья? Я помогу маме переехать, а потом вернусь, и мы начнем сначала?
Надя посмотрела на мужа. Она видела в нем симпатичного, образованного мужчину, который так и не нашел в себе мужества стать взрослым.
— Игорь, я любила тебя. Долго и преданно. Но за эти десять лет ты ни разу не защитил меня. Ты наблюдал, как меня медленно уничтожают, и единственное, что тебя волновало — чтобы в доме было тихо.
— Но я исправлюсь! — воскликнул он. — Теперь, когда мамы не будет рядом...
— В том-то и дело, — грустно улыбнулась Надя. — Тебе нужно, чтобы кто-то не был рядом, чтобы ты стал человеком. Ты не уходишь к кому-то, ты всегда убегаешь от кого-то. Квартира большая, Игорь. Но в ней больше нет места для нас двоих. Часть денег, которые Виктор Сергеевич откладывал для Алексея, я уже передала ему — он купит себе жилье побольше. А остальное... я подаю на развод.
Игорь замер. Такого поворота он не ожидал. В его картине мира Надя была константой, тихим фоном, который никогда не исчезает.
— Я оставлю тебе машину и ту сумму, что мы копили на общих счетах, — Надя положила перед ним ключи. — Этого хватит, чтобы снять жилье и начать свою, действительно свою жизнь. Без маминых приказов и без моего терпения.
Через неделю грузовое такси увезло последние вещи Тамары Павловны. Она уезжала молча, поджав губы, так и не обернувшись на дом, который считала своей крепостью. Игорь ушел тише — с одним чемоданом, пообещав позвонить, но Надя знала, что этого звонка не будет. Им обоим было слишком стыдно смотреть ей в глаза.
Надя осталась одна в огромной, залитой солнцем квартире. В вазе на столе стояли свежие пионы. Она открыла окна, и шум города ворвался в комнаты, выметая остатки запаха старой пудры и лекарств.
Она подошла к зеркалу в прихожей — тому самому, в которое Тамара Павловна когда-то заставляла её смотреться, упрекая в «провинциальной бледности». Сейчас на неё смотрела женщина с прямой осанкой и спокойным взглядом.
Надя знала, что впереди у неё много дел. Нужно было помочь Алексею с оформлением документов, закончить аудит на работе и, возможно, наконец-то отправиться в отпуск туда, куда хотела она сама, а не туда, где «принято отдыхать в нашем кругу».
Она взяла с полки старую фотографию Виктора Сергеевича.
— Спасибо, папа, — прошептала она. — Я всё сделала правильно.
Жизнь «приживалки» закончилась. Началась жизнь женщины, которая сама владела своей судьбой. Надя закрыла дверь на ключ и вышла на улицу. У неё впереди был целый день, целый город и целая жизнь, в которой больше не было места чужой гордыне.
