На кухонном столе лежала квитанция за электричество, перечеркнутая красным маркером. Этот звук — скрежет шариковой ручки по бумаге — теперь казался мне громче, чем шум автострады за окном. Месяц назад жизнь Андрея, а значит и наша, рухнула. Крупный строительный холдинг «схлопнулся», оставив мужа не с выходным пособием, а с кипой судебных исков и депрессией, которая накрыла его тяжелым пыльным одеялом.
— Марин, ну ты же понимаешь, — свекровь, Антонина Петровна, аккуратно расправила салфетку на коленях. — Сейчас не время для капризов. Мы должны сплотиться. Экономия — это не бедность, это стратегия.
Я посмотрела на своих сыновей, шестилетнего Артема и четырехлетнего Дениса. Они ковыряли овсянку на воде. Раньше в этой каше всегда плавали кусочки свежего манго или хотя бы щедрая горсть голубики. Сегодня там была лишь серая пустота и щепотка сахара.
— Антонина Петровна, — тихо сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Экономить на садике или бензине — я согласна. Но детям нужны витамины. Фрукты, творог, мясо…
— Витамины в аптеке купим, самые дешевые, — отрезала она, прихлебывая пустой чай. — А пока — крупы, овощи с дачи и дисциплина. Андрей сейчас в кризисе, Марина. Ты должна быть тылом, а не транжирой.
Мой тыл в этот момент сжимался от голода. Мы жили в просторной квартире свекрови — когда-то это казалось благом, позволившим нам накопить на первый взнос за свою ипотеку. Теперь же ипотека была заморожена, наши счета опустели, а «хозяйка дома» взяла бразды правления в свои руки.
Первым делом из вазы исчезли яблоки. Потом — бананы.
— Слишком дорого, — констатировала Антонина Петровна. — Доллар скачет, цены растут. Переживем.
Вечером я зашла на кухню и увидела, как свекровь вешает на наш общий холодильник… замок. Нет, не настоящий амбарный, а современный кодовый блокировщик.
— Это для порядка, — пояснила она, не глядя мне в глаза. — Чтобы не было искушения «кусочничать». Я буду выдавать продукты на день строго по списку. Так мы сохраним те крохи, что остались у Андрея в заначке.
Я промолчала. Внутри всё клокотало, но вид Андрея, который сидел в темной комнате и смотрел в одну точку, лишал меня сил на скандал. Я верила, что это временно. Что мать просто хочет помочь сыну пережить крах.
Однако через неделю я начала замечать странности.
Антонина Петровна, которая жаловалась на «пустой кошелек», вдруг стала выглядеть подозрительно бодро. Её щеки порозовели, а из её комнаты по вечерам доносились запахи, которые никак не ассоциировались с гречкой и тушеной капустой.
— Мам, а почему у бабушки из комнаты пахнет копченой колбаской? — спросил Денис, когда мы укладывались спать.
— Тебе показалось, родной. Наверное, соседи жарят, — соврала я, сглатывая слюну.
В ту ночь я долго не могла уснуть. Мой желудок сводило от голода — я отдавала свою порцию детям, делая вид, что «уже поела на работе». А работала я теперь на двух ставках: днем — бухгалтером в мелкой конторе, вечером — оператором службы поддержки. Но все деньги уходили на оплату долгов Андрея. Антонина Петровна убедила его, что «семейный общак» должен быть у неё, чтобы приставы ничего не списали.
Утром я проснулась раньше всех. В коридоре было тихо. Я направилась в ванную, но остановилась у двери в комнату свекрови. Дверь была неплотно прикрыта.
Там, в полумраке, горела настольная лампа. Антонина Петровна сидела в своем глубоком кресле. Перед ней стоял небольшой столик, который она обычно использовала для рукоделия. Но сейчас на нем не было спиц.
Там стояла открытая банка. Маленькая, стеклянная, с золотистой крышкой. Свекровь медленно, почти сладострастно, зачерпывала маленькой ложечкой красную икру и отправляла её в рот, даже не намазывая на хлеб — видимо, чтобы не шуршать пакетом. Она зажмуривалась от удовольствия, медленно перекатывая икринки на языке.
В этот момент в коридор вышел Артем. Он был в своей помятой пижаме, лохматый и бледный.
— Мам, я пить хочу… — прошептал он.
Свекровь вздрогнула. За долю секунды она накрыла банку салфеткой и спрятала её в ящик тумбочки.
— Чего бродите? — прикрикнула она, выходя в коридор и вытирая губу тыльной стороной ладони. — Спать всем! Марина, почему ребенок не в постели? Опять режим нарушаете?
Я смотрела на неё и видела на её подбородке одну-единственную, крошечную красную икринку. Она блестела в свете коридорной лампы как капля крови.
— Антонина Петровна, — мой голос был пугающе спокойным. — У Артема вчера десна кровоточили. Врач сказал — авитаминоз. Нужно купить хотя бы апельсины.
— Денег нет, — отрезала она, облизнувшись. — Иди спи, мать-героиня. Ишь, апельсинов захотела. Мы в войну лебеду ели, и ничего, людьми выросли.
Она захлопнула дверь перед моим носом. Я стояла в темноте, обнимая сына за худенькие плечи, и чувствовала, как внутри меня что-то окончательно и бесповоротно сломалось. Это была не просто экономия. Это был осознанный, холодный садизм.
— Пойдем, Тема, — шепнула я. — Скоро всё изменится. Обещаю.
Я еще не знала, как именно, но знала одно: завтра я не пойду на вторую работу. Завтра я устрою охоту.
Весь следующий день на работе я провела как в тумане. Цифры в отчетах расплывались, превращаясь в маленькие красные точки, похожие на те самые икринки на губах свекрови. Ярость — чувство для меня непривычное — теперь пульсировала в висках ровным, тяжелым ритмом. Я всегда была «удобной» невесткой: тихой, исполнительной, благодарной за крышу над головой. Но когда дело коснулось базового права моих детей на еду, «удобная Марина» умерла.
Домой я вернулась пораньше, сказав Андрею, что один из заказов отменили. Муж сидел на диване, тупо глядя в экран выключенного телевизора. Он похудел, осунулся, его когда-то уверенные плечи поникли.
— Андрей, — позвала я, присаживаясь рядом. — Тебе не кажется, что мама ведет себя странно? Она говорит, что денег совсем нет, но при этом…
— Марин, не начинай, — поморщился он, не поворачивая головы. — Мама тянет нас всех. Если бы не её дисциплина, мы бы уже на паперти стояли. Она вчера отдала последние пятьсот рублей на мои лекарства от давления. Она сама на одной воде сидит, я же вижу, как она осунулась.
Я едва не расхохоталась ему в лицо. «Осунулась»? Антонина Петровна за последний месяц, кажется, только прибавила в лоске, несмотря на напускную бледность, которую она умело создавала при помощи светлой пудры.
— Ладно, — выдохнула я. — Я просто спросила.
Мне нужно было действовать осторожно. В нашей семье Антонина Петровна имела статус «святой мученицы», и любые нападки на неё Андрей воспринимал как личное оскорбление. Чтобы открыть ему глаза, мне нужны были неопровержимые улики.
Шанс представился через два дня. Свекровь объявила, что едет в собес «выбивать льготы», и взяла с собой Андрея — якобы ему нужно было подписать какие-то бумаги как безработному. Детей я заранее отвела к своей подруге Светке, под предлогом, что у нас дома будет генеральная дезинфекция.
Как только входная дверь захлопнулась, я бросилась в комнату свекрови.
Раньше я никогда не позволяла себе заходить туда без стука, а уж тем более рыться в вещах. Но сейчас мои пальцы не дрожали. Я начала с тумбочки. Пусто. Только тонометр, стопка старых газет и упаковка дешевого валидола для вида.
Я перешла к шкафу. Среди тяжелых шерстяных юбок и пахнущих нафталином пальто ничего подозрительного не было. Но когда я опустилась на колени, чтобы проверить дно гардероба, мой взгляд упал на ковер. Тяжелый, старый персидский ковер, который закрывал почти всю площадь пола.
В одном месте, прямо под кроватью, край ковра был подозрительно заломлен. Я отодвинула кровать — она была неожиданно легкой, на колесиках, которые свекровь, видимо, недавно смазала.
Под ковром обнаружился… люк.
Дом был старым, «сталинской» постройки. Я знала, что на первых этажах иногда делали небольшие погреба для хранения овощей, но мы жили на третьем! Оказалось, это был не погреб, а встроенный в межэтажное перекрытие тайник — массивный металлический ящик, вмонтированный в пол, который, вероятно, остался здесь от прежних хозяев-номенклатурщиков.
На люке висел тот самый кодовый замок. Такой же, как на холодильнике.
— Ну конечно, — прошептала я. — Старая школа.
Подобрать код оказалось проще, чем я думала. Антонина Петровна была фанатично предана датам. День рождения Андрея? Нет. Дата смерти её мужа? Мимо. Я попробовала дату, которую она считала началом своей «новой жизни» — день, когда она вышла на пенсию с должности завуча.
Щелк.
Крышка поддалась. То, что я увидела внутри, заставило меня невольно сжать кулаки так, что ногти впились в ладони.
Это был не просто тайник. Это был склад. Маленький филиал элитного гастронома.
Там, в прохладе бетонных стен, ровными рядами стояли:
- Баночки с икрой (не только красной, но и две заветные черные);
- Вакуумные упаковки с хамоном и дорогой нарезкой;
- Коробки элитного швейцарского шоколада;
- Сетки с крупными, лоснящимися мандаринами и ананас;
- Бутылки дорогого вина, которое стоило как половина моей месячной зарплаты.
Но самым страшным было не это. На самом дне лежала папка. Я открыла её и почувствовала, как земля уходит из-под ног. В папке лежали выписки с банковского счета на имя Антонины Петровны.
Пока мы считали копейки, пока я продавала свои немногочисленные украшения, чтобы купить детям обувь, свекровь каждый месяц переводила крупные суммы на этот счет. Это были деньги, которые Андрей отдавал ей «на хранение» из своей заначки, плюс её пенсия, которую она якобы «тратила на наши долги». На счету было более двух миллионов рублей.
Она не просто ела деликатесы втихую. Она планомерно обкрадывала собственного сына и внуков, наслаждаясь своей властью и нашим унижением.
Я услышала, как в замке повернулся ключ.
Сердце подпрыгнуло к горлу. Я быстро захлопнула люк, накинула ковер и одним рывком вернула кровать на место. Успела выскочить в коридор и сделать вид, что вытираю пыль с полки в прихожей, за секунду до того, как Андрей вошел в квартиру.
— Устал? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос не сорвался на крик.
— Устал, — буркнул он. — Мама еле дошла, ей в метро плохо стало. Говорит, от недоедания голова кружится.
За спиной Андрея появилась Антонина Петровна. Она театрально держалась за сердце, прислонившись к косяку.
— Ничего, сынок, — прохрипела она. — Главное, что мы вместе. Марин, ты суп сварила? Постный, как я просила?
Я посмотрела ей прямо в глаза. В её взгляде не было ни капли сочувствия — только холодный расчет и торжество. Она знала, что я знаю о её маленьком перекусе ночью, но она была уверена в своей неприкосновенности. Она думала, что я промолчу, чтобы не разрушить «мир в семье».
— Сварила, Антонина Петровна, — улыбнулась я, и эта улыбка была самой фальшивой в моей жизни. — Жиденький, на одной морковке. Как раз для вашего «слабого» здоровья.
Вечером, когда все улеглись, я не легла спать. Я сидела на кухне и смотрела на замок на холодильнике. Мой план созрел. Мне не нужно было просто разоблачить её — Андрей бы ей поверил, она бы выкрутилась, обвинила бы меня в галлюцинациях или в том, что я сама всё это подбросила.
Мне нужно было, чтобы она сама себя выдала. Громко. Прилюдно. Так, чтобы ни один её «сердечный приступ» больше не сработал.
Я достала телефон и набрала номер своей сестры, которая работала в местной газете.
— Алло, Ир? Помнишь, ты хотела написать материал про «социальную несправедливость и внутрисемейный абьюз»? У меня есть для тебя эксклюзив. И сценарий для небольшого домашнего триллера.
Я знала, что через три дня у Антонины Петровны юбилей — 65 лет. Она официально объявила, что «праздновать не на что», и предложила просто попить чаю с сухарями в кругу семьи.
— О нет, дорогая мама, — прошептала я, глядя в темноту коридора. — У нас будет настоящий пир. Весь город узнает, как вы умеете «экономить».
Я начала готовить «подарки». Первым делом я купила миниатюрную Wi-Fi камеру, замаскированную под пуговицу. Вторым — заказала доставку самого дорогого торта в городе, но оформила её на адрес соседки.
Битва за холодильник закончилась. Начиналась война за правду.
Подготовка к 65-летию Антонины Петровны напоминала подготовку к спецоперации. Свекровь ходила по квартире с видом мученицы, идущей на эшафот. Она демонстративно вздыхала над пустыми кастрюлями и вслух подсчитывала, сколько граммов крупы осталось в мешке.
— Никаких торжеств, Андрей, — слабым голосом говорила она сыну, поглаживая его по руке. — В такое тяжелое время кусок хлеба — уже праздник. Посидим тихонько, попьем чайку. Я даже печенье покупать не разрешила Марине, лишние траты.
Андрей смотрел на неё с обожанием и виной. Он, взрослый мужчина, потерявший почву под ногами, видел в матери единственный оплот честности. А я… я видела актрису больших и малых академических театров, чья гримерка находилась под кроватью в спальне.
За день до «праздника» я установила камеру. Она идеально вписалась в старую брошь, которую я якобы «решила почистить» и оставила на тумбочке в комнате свекрови. Теперь изображение с её «склада» транслировалось прямиком на мой смартфон.
Ночью я не спала. Я наблюдала.
В два часа ночи экран телефона вспыхнул. Антонина Петровна, убедившись, что в квартире воцарилась тишина, проворно вылезла из постели. Куда делась её хромота и одышка? Она двигалась с грацией сытого хищника. С легкостью отодвинув кровать, она открыла люк.
На экране было видно, как она достает банку маринованных грибочков, нарезает тонкими ломтиками пармскую ветчину и — вишенка на торте — открывает ту самую бутылку вина за десять тысяч рублей. Она ела жадно, причмокивая, а потом аккуратно почистила зубы, уничтожила все крошки и легла обратно, приняв вид «умирающего лебедя».
Утром в день юбилея в дверь позвонили.
На пороге стоял курьер с огромной корзиной цветов и тяжелой коробкой.
— Доставка для Антонины Петровны! — гаркнул он на весь подъезд.
Свекровь выплыла в коридор, прижимая руку к груди.
— Ой, что это? Кто это? Андрей, я же говорила — никаких трат!
— Это не от нас, мама, — растерянно сказал муж, принимая корзину.
В карточке было написано: «Любимой коллеге от бывших учеников, которые помнят вашу строгость и справедливость. На скромное чаепитие».
В коробке оказался роскошный торт, украшенный золотой поталью. Антонина Петровна расцвела.
— Ну, раз ученики… раз от чистого сердца… — она кокетливо поправила прическу. — Марина, ну что же ты стоишь? Ставь чайник. Раз такое дело, пригласим соседку сверху, Веру Степановну, и твою сестру Ирину. Пусть люди видят, что меня не забывают.
Это был её звездный час. Она хотела сиять на фоне нашей нищеты, показывая, какая она уважаемая женщина, даже если её сын «немного оступился».
Гости собрались к пяти вечера. Моя сестра Ира пришла с включенным диктофоном в сумочке. Соседка, главная сплетница дома, уже вовсю охала над тортом.
— Ох, Антонина, как же ты держишься! — причитала Вера Степановна. — Вчера видела, как твои внуки в магазине на яблоки смотрели, а ты их за руку уводила. Сердце кровью обливается.
— Дисциплина, Верочка, — кротко отвечала свекровь. — Детям вредно много сахара. Мы сейчас в режиме суровой экономии. Сами на пустой каше, всё в ипотеку, всё в долги Андрюшеньки…
Андрей опустил голову, густо покраснев. Ему было невыносимо стыдно перед гостями.
— Кстати, о долгах и экономии, — я встала из-за стола, чувствуя, как в кармане вибрирует телефон. Камера зафиксировала движение: свекровь перед приходом гостей спрятала в шкафу недопитую бутылку вина, не успев убрать её в люк. — Я приготовила для мамы особый подарок. Видеопоздравление.
— Ой, Мариночка, ну зачем… — застенчиво заулыбалась Антонина Петровна.
Я подошла к телевизору и подключила к нему свой телефон через функцию дублирования экрана.
— Это фильм о том, как мы все «сплотились» в этот сложный период. О том, какие жертвы приносит наша дорогая мама ради семьи.
Экран вспыхнул. Но вместо детских фотографий или слайд-шоу с цветами, на экране появилось черно-белое, но очень четкое изображение.
Комната свекрови. Ночь.
На экране Антонина Петровна в ночной рубашке, с вороватым видом достает из-под кровати банку черной икры. Вот она облизывает ложку. Вот она отпивает вино прямо из горлышка, жмурясь от удовольствия. Вот она достает из папки пачку пятитысячных купюр, пересчитывает их, слюнявя палец, и с довольной усмешкой прячет обратно в тайник.
В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как тикают часы в прихожей.
Свекровь застыла с чашкой чая в руке. Её лицо из бледного стало землисто-серым, а затем пошло багровыми пятнами.
— Это… это что? — прошептал Андрей, медленно поднимаясь со стула. Его глаза были расширены от ужаса и непонимания.
— Это вчерашняя ночь, Андрей, — спокойно сказала я. — И позавчерашняя. Пока Артем просил яблоко, а ты закладывал свои часы в ломбард, чтобы оплатить коммуналку, «мама» дегустировала деликатесы.
На видео как раз наступил момент, где Антонина Петровна, глядя в зеркало, произнесла (звук с камеры был идеальным):
— Дураки вы, дураки… Поголодаете — крепче будете. А денежки счет любят.
— Мама? — голос Андрея сорвался. — Это правда? Ты… ты воровала у моих детей? У меня?
Антонина Петровна резко вскочила. В этот момент маска «святой мученицы» слетела окончательно. Её лицо исказилось в гримасе ярости. Она швырнула чашку в телевизор, но промахнулась.
— Да! — закричала она, и этот крик был похож на визг. — Да, это мои деньги! Я их заслужила! Я вас всех на своей шее тащу! Если бы не я, вы бы всё профукали за неделю! Вы никчемные! Андрей — неудачник, который не может прокормить семью, а ты, Марина — приживалка из провинции! Я имею право есть то, что хочу, в своем собственном доме!
— За счет внуков? — тихо спросила я. — За счет того, что они не видели фруктов месяц?
— Перебьются! — отрезала она. — Я в их возрасте очистки ела!
Вера Степановна охнула и попятилась к двери. Моя сестра Ира продолжала невозмутимо снимать происходящее на телефон.
— Уходите, — сказал Андрей. Он говорил тихо, но в его голосе было столько льда, что Антонина Петровна осеклась.
— Что ты сказал? — переспросила она.
— Гости, уходите, пожалуйста. Извините за это… шоу, — Андрей посмотрел на мать так, будто видел её впервые. — А ты, мама… доставай ключи. От холодильника. От люка. И от сейфа, где лежат мои деньги, которые я отдавал тебе «на хранение».
— И не подумаю! — взвизгнула она. — Это моя квартира! Я вас сейчас же выпишу! На улицу пойдете! С детьми! Под мост!
Я шагнула вперед и положила на стол ту самую папку с выписками из банка, которую успела сфотографировать, пока она была в собесе.
— Не получится, Антонина Петровна. Квартира была приватизирована, когда Андрей уже был в ней прописан. У него есть право пожизненного проживания. А вот ваши махинации с деньгами, которые вы переводили на свой счет без согласия владельца, могут заинтересовать полицию. Ира, — я повернулась к сестре, — ты ведь уже отправила запись в редакцию?
— Прямой эфир в соцсетях, дорогая, — улыбнулась Ира. — Триста зрителей онлайн. Все в восторге от «заслуженного педагога».
Свекровь рухнула на стул. Её театральные приступы больше не работали. Она выглядела жалкой, разоблаченной старухой, которая в своей жадности потеряла единственное, что имела — любовь сына.
— Собирайте вещи, — сказал Андрей, глядя в окно.
— Что? — ахнула она. — Куда? Это мой дом!
— Нет, мама. Это дом, который ты превратила в тюрьму для моих детей. Мы уезжаем. Прямо сейчас. К родителям Марины в деревню. А когда я вернусь, мы будем делить это имущество через суд. Я больше не дам тебе ни копейки. Ешь свою икру одна. В темноте. Чтобы никто не видел.
Я подошла к холодильнику. Сняла этот нелепый кодовый замок — просто дернула его со всей силы, и дешевый пластик треснул. Достала из морозилки пачку дорогого мороженого, которое свекровь прятала за пакетом с замороженной брокколи.
— Артем, Денис! — позвала я детей. — Идите сюда. Сегодня у нас большой праздник.
Но я знала, что это еще не конец. Антонина Петровна была не из тех, кто сдается просто так. И её финальный ход был впереди.
Сборы были стремительными. В воздухе всё ещё висел запах дорогого парфюма Антонины Петровны, перемешанный с ароматом того самого «ученического» торта, который теперь казался ядовитым. Андрей действовал как робот: он бросал в сумки детские вещи, учебники, мои платья. Его молчание было тяжелее любого крика.
Свекровь заперлась в своей комнате. Оттуда не доносилось ни звука — ни рыданий, ни проклятий. Эта тишина пугала больше всего. Она была похожа на затишье перед взрывом.
— Андрей, ты уверен? — тихо спросила я, когда мы вышли в коридор с чемоданами.
— Я был слеп, Марин. До тошноты слеп, — он посмотрел на дверь материнской спальни. — Я думал, что её жесткость — это забота о нас. А это была просто власть. Она наслаждалась тем, что мы зависим от её милости. Больше этого не будет.
Мы уехали в ночь. Мои родители жили в трех часах езды, в небольшом городке, где у них был крепкий дом и большой сад. Когда мы приехали, мама, увидев бледных внуков и почерневшего лицом зятя, не задала ни одного вопроса. Она просто накрыла стол. Настоящий стол: с домашним творогом, парным молоком и яблоками из собственного подвала.
Артем и Денис ели так, будто не видели еды вечность. Андрей смотрел на них, и я видела, как на его глазах наворачиваются слезы. В ту ночь он впервые за месяц уснул без снотворного.
Прошла неделя. Жизнь в деревне начала исцелять нас. Андрей устроился прорабом на местную стройку — зарплата была в три раза меньше прежней, но он возвращался домой с прямой спиной. Я продолжала работать удаленно. Дети загорели, их щеки снова стали розовыми.
Но война с Антониной Петровной не закончилась.
Через десять дней мне пришло уведомление на телефон. Свекровь подала иск в суд. Она требовала «алименты на содержание престарелой матери» и компенсацию морального вреда за «публичное унижение и клевету». К иску прилагалась справка о том, что после нашего отъезда у неё случился гипертонический криз.
— Она не успокоится, — вздохнул Андрей, изучая документы. — Она хочет выкачать из нас всё до последней капли, даже если мы будем жить в шалаше.
— Нет, Андрей. На этот раз она переоценила свои силы, — я открыла ноутбук. — Помнишь ту папку из её тайника? Я не просто её сфотографировала. Я успела забрать один документ, который она, видимо, забыла уничтожить.
Это была копия дарственной. Оказалось, что десять лет назад, когда отец Андрея был еще жив, они оформили квартиру на сына, оставив за собой лишь право проживания. Антонина Петровна годами внушала Андрею, что она — единоличная хозяйка, а он верил ей на слово, никогда не проверяя документы в Росреестре.
— Квартира твоя, Андрей. Юридически ты можешь её продать или разменять в любой момент.
Это был козырь, который менял всё.
Мы вернулись в город через месяц. Не как просители, а как хозяева. С нами был юрист и оценщик.
Когда мы открыли дверь своим ключом, в квартире пахло запустением. Антонина Петровна сидела в гостиной. На ней был лучший шелковый халат, а на столе стояла… та самая банка черной икры. Она даже не пыталась её прятать.
— Явились, — процедила она, не оборачиваясь. — Думаете, напугали? Мой адвокат сотрет вас в порошок. Вы до конца жизни будете работать на мои лекарства.
— Лекарства вам понадобятся, мама, — спокойно сказал Андрей, проходя в центр комнаты. — Потому что мы выставляем эту квартиру на продажу.
Свекровь замерла. Икринка соскользнула с её ложки и упала на ковер.
— Что ты несешь? Это мой дом!
— По документам — мой. Отец хотел, чтобы у меня был тыл. Ты лгала мне десять лет. Ты прятала еду от моих детей в моем же доме. Суд по алиментам ты проиграешь, потому что у тебя на счетах два миллиона, которые ты «сэкономила» на внуках. Мы проверим законность происхождения этих денег.
Антонина Петровна вскочила. Её лицо пошло красными пятнами, она открыла рот, чтобы что-то выкрикнуть, но Андрей перебил её:
— Мы купим тебе однокомнатную квартиру в пригороде. Хорошую, чистую, но маленькую. Там не будет места для тайных складов и люков под кроватью. Остаток денег пойдет на погашение моих долгов и образование мальчиков. Это моё последнее слово. Если начнешь судиться — я просто аннулирую сделку и оставлю тебя жить здесь, но без копейки моей помощи. И поверь, замок на холодильнике в этот раз будет висеть с другой стороны.
Она смотрела на него и не узнавала. Перед ней больше не было подавленного неудачника. Перед ней стоял мужчина, который защищал свою стаю.
— Ты… ты предаешь мать? — прошептала она, пытаясь выдавить слезу.
— Нет, мама. Это ты предала нас за банку икры.
Прошло полгода.
Мы переехали в новую, уютную квартиру в спальном районе. Она была меньше прежней, но в ней было много света и всегда пахло пирогами. Андрей быстро пошел в гору в новой фирме — его опыт и честность оценили.
Антонина Петровна живет в своей «однушке». Она всё так же копит деньги и жалуется соседкам на «неблагодарных детей», но её никто не слушает — слава о «бабушке с икрой» благодаря интернету разлетелась быстро. Внуков она видит раз в месяц, по праздникам, под моим строгим присмотром.
Однажды вечером я застала Артема на кухне. Он стоял перед открытым холодильником и задумчиво смотрел на полку с фруктами.
— Мам, а можно я возьму три мандарина? — спросил он. — Один себе, один Денису, а один папе?
Я подошла и обняла его.
— Малыш, бери сколько хочешь. В этом доме больше никто не считает куски. И никогда не будет.
Я закрыла дверцу холодильника. На ней не было кодовых замков. На ней висели только детские рисунки, на которых была изображена наша семья: мама, папа и двое счастливых мальчишек, у которых в руках были большие, сочные яблоки.
Это была наша победа. Горькая, как гречка на воде, но настоящая.
