Обычный день, один из тех, что потом сливаются в одно коричневое пятно пыли и адреналина. Патруль. Жара, от которой плавится не только асфальт, но и мысль. Разведка доложила: возможна угроза. Местный «смотрящий», мальчишка лет десяти, часто торчал у блокпоста — то воды попросит, то сигарету. Юркий, глаза быстрые.
В тот день он стоял чуть поодаль. Не просил ничего. Просто смотрел.
А потом — движение. Из-за спины мальчишки, из-под бешмета, слишком резкое. Рука, бросок. И в этой руке — не камень, не бутылка. Граната. Советская, «лимонка», с деревянной рукоятью. Та самая, знакомая до тошноты.
У Егора (назовем его так) была доля секунды. Четкая, как в инструкции: устранить угрозу. Палец уже лежал на спуске. Автомат прикладом уперся в плечо. Целик поймал точку между широко распахнутых глаз.
И тут — сбой.
Не в технике. В голове. Вернее, где-то глубже.
Он увидел не врага. Не террориста. Он увидел, как у того мальчишки трясется нижняя губа. Как в этих глазах, помимо животного ужаса, плавает что-то совсем детское — замешательство, может, даже слеза. И рука, швырнувшая гранату, тут же вцепилась в собственную рубаху, будто ища защиты.
Граната упала, не долетев метров десять. Неразорвавшейся. Боевики экономили на всём, даже на капсюлях.
А Егор стоял, и его собственный палец онемел. Не выстрелил. Не смог. Вернее, смог не сделать это.
Его потом долго «разбирали» психологи. Говорили про профессиональную деформацию, про выгорание, про необходимый для выживания механизм дегуманизации противника. Умные слова. От которых тошнило.
«Понимаешь, — говорил он уже мне, крутя в пальцах несуществующую рюмку, — нас готовили ко всему. К атаке, к окружению, к пыткам. Но никто не написал памятку, что делать, если твой главный противник в конкретный момент — не страх смерти. А страх стать кем-то. Чем-то».
Вот это «что-то» он и увидел в тот миг в прицеле. Не ребенка даже. А будущего себя. Себя, который может убить ребенка. И этот призрак оказался страшнее любой реальной пули.
Ирония в том, что его бездействие было самым рискованным поступком в его жизни. Граната-то могла быть исправной. И он, и его ребята — все могли стать красным пятном на стене. Он это прекрасно понимал. Но нажатие на курок казалось ему в тот момент более фатальным — но уже для чего-то другого, не для тела. Для души, что ли. Звучит пафосно, но он именно так и говорил: «Для души. Хотя я в это не верю».
Что было с мальчишкой? Убежал. Исчез. Возможно, его потом нашли свои и «наказали» за невыполнение. Возможно, вырос. Может, даже стал кем-то. Этого мы никогда не узнаем.
А Егор живет с этим. Не с героической историей о милосердии — нет. С грызущей, неудобной, серой историей о сломанном инстинкте. Он не чувствует себя праведником. Он чувствует себя дураком, который поставил под удар своих. И одновременно — человеком, который остался человеком.
Странная дилемма, да? Когда оба варианта — и выстрелить, и не выстрелить — одинаково правильные и одинаково чудовищные.
Его часто спрашивали: «Ну и что, ты бы сейчас выстрелил? Зная, что граната может быть учебной?»
Он пожимал плечами. «Не знаю. И слава богу, что не знаю».
Главный вопрос, который остался у меня после всех этих рассказов, даже не про мораль. А про цену. Мы все знаем цену действия. А сколько стоит бездействие? Особенно когда оно — единственное, что отделяет тебя от монстра?
И есть ли в мире моменты, когда правильный выбор — это не сделать ничего? Или это просто красивая ложь, которою мы говорим себе, чтобы заснуть в безопасной постели, в то время как где-то там кто-то другой за нас нажимает на курок?