— Ты куда деньги подевал? — прямо с порога, не снимая куртки, бросила Света. Стояла в тесном коридоре, а в руке держала пустую шкатулку, бабушкину, с потертой крышкой. Палец в дырку на внутренней обивки провалился.
Никита только вошел, ключи в двери вынимал. Обернулся медленно, будто шею заклинило.
— Какие деньги? — Сморщился, будто свет в глаза ударил. Притворялся, что не понимает.
— Не тупи! — голос у нее сорвался, тонкий и противный, от самой этой необходимости кричать. — Из шкатулки! Все, что откладывала! Где они?
Он прошел мимо нее на кухню, потертый рюкзак на табурет швырнул. Плечи опущенные, спина ссутуленная. Не смотрел.
— Ты чего пристала? Я устал.
— Я не пристала! Я спрашиваю, где сто пять тысяч, которые я год копила! Они исчезли! — Она пошла за ним, шкатулку на стол грохнула. Звук сухой, деревянный. — Только ты знал, где лежат. Только у тебя ключи. Ты что, взял?
Никита отвернулся к окну, смотрел во двор, где дети на ржавой качеле катались. Молчал.
— Никита! Говори!
— Отстань, Свет. Не время.
— Не время?! — Она подошла вплотную, схватила его за рукав куртки, дешевой, прошлогодней, на распродаже взятой. — Это мои деньги! Каждый месяц от зарплаты отрывала! На море! На отпуск! На две недели нормальной жизни! Ты их взял?
Он выдернул рукав, лицо перекосило.
— Взял. Да, взял! Надоело уже, слышишь? Ты только об этих деньгах и думаешь! Море, Турция, отель… Как попугай!
Света отшатнулась. Словно по лицу ударили.
— Ты… ты их потратил?
— Потратил. И что? — Он вдруг нагнулся, злой, чужой. — Мы живем как нищие! Ты в обносках ходишь, я в этой… куртке! Мама вон кольца новые купила, радуется. А мы? Мы что, хуже?
— Какая мама? Какие кольца? — Света села на стул, ноги подкосились. — Никита, ты в каком смысле потратил?
Он прошелся по кухне, маленькой, с обоями в мелкий цветочек, которые уже десять лет не меняли. Руками махал.
— Маме надо было! Понимаешь? Юбилей у ее подруги Лидки, все вырядились, а у нее — старое колечко, позолоченное. Стесняется. Попросила помочь. Ну я и помог.
— Помог… моими деньгами, — Света прошептала. В ушах шумело. — Сто пять тысяч. На кольца.
— Она же не всю сумму! Часть своих добавила! — оживился Никита, будто нашел оправдание. — Она всего пятьдесят тысяч просила! Я ей все отдал, думал, она сдачу вернет… Ну, не вернула. Купила два, хороших. Рубин еще вставила.
Света смотрела на него и не узнавала. Рот двигается, слова выдает, а лицо чужое, наглое какое-то.
— Ты украл у меня деньги. И отдал их своей матери. На драгоценности.
— Не украл! Своей семье взял! — взорвался он. — Мама — это семья! Она меня растила, одна, на две работы пахала! Я ей должен!
— А я тебе не должна? — тихо спросила Света. — Я твоя жена. Мы семья. Или нет?
Он заерзал, взгляд отвел.
— Конечно семья. Но мама… она пожилая. Ей радость нужна.
— А мне не нужна? — голос у Светы вдруг окреп, выровнялся. — Мне море не нужно? Мне год экономии на колготках, на кофе с булкой, на кино — это что было? Глупость? Прихоть?
— Ну подумаешь, море! — Никита махнул рукой. — Перенесем на следующий год. Скопим еще.
— Ты скопишь? — Она усмехнулась, и сама испугалась этого звука. — Ты, который даже на новые шины к зиме отложить не может? Который у жены из шкатулки ворует?
— Я не воровал! — закричал он, и лицо покраснело. — Я взял взаймы! Верну!
— Когда? — односложно бросила Света.
— Как смогу! Зарплату получу — отдам!
— Твоя зарплата уходит на аренду, на еду и на твой кредит за телефон! Ты что, с другой планеты? Ты вообще думал, когда брал?
Он промолчал. Видно было, что не думал. Что мама позвонила, пожаловалась, попросила — и все. Как щенок, побежал исполнять.
Света встала. Подошла к окну. На улице уже вечерело, фонари зажглись тусклые. Дети с качелей ушли. Осталась пустая площадка и чувство, будто внутри все выскребли дочиста, жесткой щеткой.
— Завтра поедем к ней, — сказала Света ровно. — Вернешь деньги. Пусть кольца сдает.
— Ты с ума сошла?! — Никита аж подпрыгнул. — Она уже купила! Она носит! Как я ей такое скажу?
— Скажешь правду. Что украл у жены. Что жена требует назад.
— Я не скажу! Это унизительно!
— А взять у жены годовые накопления — не унизительно? — обернулась она к нему. — Солгать месяц, отмалчиваться, на работу раньше уходить — не унизительно?
Он опять замолк. Уперся взглядом в линолеум, в трещину возле порога. Сидел, сгорбившись, и от него вдруг повеяло такой беспомощностью, такой мелкой, жалкой слабостью, что тошно стало.
— Завтра едем, — повторила Света. — Или я еду одна. И говорю с ней сама.
— Не смей! — Он поднял голову, глаза испуганные. — Не лезь! Я сам разберусь!
— Как разберешься? — Она ждала. Ждала хоть какого-то плана, слова, извинения.
— Я… я поговорю. Уговорю ее часть отдать. Хоть половину.
— Половину моих денег? — Света покачала головой. — Нет, Никита. Все. До копейки. Или кольца. Пусть выбирает.
Она вышла из кухни, пошла в спальню. Легла на кровать, не раздеваясь. Смотрела в потолок, где трещина от угла к люстре шла, как молния. В соседней комнате Никита ходил, вздыхал, потом включил телевизор. Звук приглушенный, футбол.
Слез не было. Была пустота. И ясность, холодная и резкая, как лезвие. Этот человек, ее муж, не союзник. Он — слабое звено. Через него можно все у нее забрать, и он даже не поймет, что сделал что-то неправильное. Потому что для него правильное — то, что хочет мама.
Она закрыла глаза. Вспомнила, как вчера еще сидела с ноутбуком, смотрела фотографии отеля. Море бирюзовое, балконы с шезлонгами. Шум прибоя на сайте включала для настроения. Все это было таким близким, почти осязаемым. А теперь — дырка от бублика. И два золотых кольца на руке у Галины Егоровны.
***
Утром он бубнил за завтраком:
— Давай не сегодня. В воскресенье мама к подруге собиралась, в гости. Неудобно.
— Сегодня, — коротко отрезала Света. Кофе пила, горький, без сахара. — Или я одна.
— Ты же не знаешь, как с ней разговаривать! — Никита развел руками. — Она обидчивая! Расстроится, давление поднимется!
— А у меня что, не поднимется? — спросила Света. — У меня уже вторую ночь сон не идет. Я на работе еле кнопки на калькуляторе жму. Это нормально?
— Ну, переживешь… — пробормотал он.
Она посмотрела на него долго и внимательно. Будто в первый раз видела. Широкое лицо, добрые, всегда немного виноватые глаза. Руки крупные, рабочие. Таким он ей когда-то понравился — надежным, простым, своим. А оказалось, что проще некуда. И надежность эта — только на словах. На деле — тряпка.
— Поехали, — сказала она, вставая.
Молча ехали. Июньский день разворачивался за окном, солнечный, пыльный. На дачах народ копошился, рассаду высаживал. Они же ехали в город, в старую хрущевку, где Галина Егоровна держала свой пост — мать-одиночку, героиню труда, вечно всем недовольную и вечно правую.
— Слушай, давай я один зайду, — заговорил Никита уже у ее подъезда. — Объясню по-хорошему. Ты подожди в машине.
— Нет, — сказала Света, открывая дверь. — Я хочу посмотреть ей в глаза.
Лифт не работал, как всегда. Поднимались на пятый этаж. Сердце у Светы колотилось, но не от страха. От брезгливости. От предчувствия этой грядущей сцены, истерики, обвинений.
Галина Егоровна открыла сразу, будто ждала за дверью. В новом домашнем халате, с завивкой, лицо подмазанное.
— О, приехали! — голос сладкий, сиропный. — Заходите, родные! Я как раз пирог с яблоками допеку…
Она повела их на кухню, пахло корицей и чем-то жареным. Стол был накрыт по-праздничному: салатница с «Оливье», селедка под шубой, даже красная икра в маленькой вазочке — для шика.
— Садитесь, садитесь! Никитушка, ты на табурет, а ты, Светочка, сюда, на диванчик. У меня тут пружина не жа́лит.
Света села. Смотрела, как свекровь суетится, чашки расставляет, ложки брякает. И ждала. Ждала, когда же эти самые кольца появятся в поле зрения. Не заставила себя ждать.
Галина Егоровна потянулась за салфетками, и рукава халата сползли. На правой руке — два массивных золотых кольца. Одно гладкое, широкое. Другое — с рубином, темно-красным, как запекшаяся кровь.
— Ох, жарко сегодня, — говорила свекровь, поправляя кольца на пальцах, любуясь. — А вы заметили, я обновку сделала? — Она протянула руки вперед, демонстративно. — Никитушка помог, хороший сын у меня. Не like some, кто о матери забывает.
Света не отвела взгляда. Сидела и смотрела на эти кольца. На яркий, жирный блеск нового золота. На камень, который ловил свет от люстры и отбрасывал на стол красные блики.
— Да, красивые, — сказала она наконец голосом ровным, без интонации. — Дорогие, наверное.
— Ой, не дешевые, конечно! — Галина Егоровна засмеялась, довольная. — Но я же не каждый день себе такое позволяю. Раз в жизни, можно сказать. Вот Лидка на юбилей позвала, все подруги будут… Надо же показать, что не хуже других. Я ведь всю жизнь скромно жила, на больничную зарплату. А теперь — могу.
— Можете, — кивнула Света. — На чужие деньги.
Тишина накрыла кухню сразу, густая, как вата. Даже чайник на плите перестал шипеть.
Галина Егоровна медленно опустила руки. Брови поползли вверх.
— Что ты сказала, милая?
— Я сказала: на чужие деньги. На мои, если конкретно. На те сто пять тысяч, что лежали у меня в шкатулке и копились на отпуск.
Свекровя моргнула несколько раз. Потом повернулась к сыну.
— Никита? Что она несет?
Никита сидел, сгорбленный, и теребил край скатерти. Рот был сжат в тонкую белую полоску.
— Мам… — начал он хрипло. — Тут такое дело…
— Какое дело? — Голос у Галины Егоровны стал выше, острее. — Ты мне деньги дал! Сказал — скопил, хочешь помочь! Я тебе благодарна! А теперь что, жена не была в курсе?
— Не была, — четко сказала Света. — Потому что он их у меня украл. Просто взял, пока я на работе была. И отдал вам. А мне месяц врал, мол, не знаю, не видел, потом разберусь.
Галина Егоровна замерла. Лицо начало менять цвет — от розового к багровому.
— Как… украл? — прошепелявила она. — Своей жене? Ты что, Никита, в самом деле, как последний жулик… У своей законной супруги стащил? Да как ты смел!
Она набросилась на сына неожиданно, замахнулась, дала ему шлепка по плечу.
— Я думала, ты честно скопил! От хорошей зарплаты отложил! А ты… а ты вором оказался! Позор!
Никита съежился, не отбивался. Принимал. Света смотрела на эту сцену, и внутри все холодело. Игра. Они сейчас разыграют спектакль, где она — строгая мать, а он — провинившийся мальчик. И все в итоге уляжется, как-нибудь, а кольца так и останутся на ее пальцах.
— Ладно, мам, не бей, — забормотал Никита. — Я же хотел как лучше… Ты просила…
— Просила! Я могла и подождать! — кричала Галина Егоровна, но в глазах у нее уже мелькал не гнев, а паника. Паника, что сейчас придется расставаться с драгоценностями. — Я бы сама наскребла! А ты… испортил все! Опозорил меня перед невесткой!
Она обернулась к Свете, лицо навытяжку, страдальческое.
— Светочка, родная, ты прости его, дурака! Он не со зла! Он по простоте душевной! Думал, матери помочь — святое дело! А про твои мечты… не подумал. Мужики они все такие, бесчувственные.
Света молчала.
— Ну что уж теперь… — свекровь вздохнула театрально, погладила кольца. — Дело сделано. Деньги потрачены. Украшения не сдать — их же сразу за полцены оценят. Убыток.
— Значит, надо вернуть мне деньги другими путями, — сказала Света. — Все сто пять тысяч. Я могу подождать месяц. Но чтоб сумма была полная.
Галина Егоровна закатила глаза.
— Деточка, да где ж я их возьму? Я на пенсию живу, лекарства дорогие… Ты посмотри — я же не шикую! Я экономлю на всем!
— Тогда снимите кольца, — Света встала. — Я их сама сдам. Что выручу — моё. Остальное — ваш с сыном долг.
На кухне стало тихо настолько, что слышно было, как за стеной соседи воду включают. Галина Егоровна смотрела на Свету, и в ее глазах медленно гасли последние проблески надежды на «полюбовное» решение. Проступало другое — холодное, враждебное.
— Ты что, с цепи сорвалась? — спросила она тихо, почти шепотом. — Мои кольца снимать? Это подарок сына! Законный! Я их никому не отдам!
— Они куплены на ворованные деньги, — так же тихо ответила Света. — Значит, они по закону должны быть возвращены мне. Как пострадавшей стороне. Хотите, вызовем полицию? Объясним, откуда у вас средства на такую покупку при вашей-то пенсии?
Галина Егоровна побледнела. Отступила на шаг.
— Ты… ты угрожаешь мне? Собственной свекрови? Да я тебя…
— Что? — перебила Света, шагнув вперед. — В суд на меня подадите? Расскажете, как ваш сынок обчистил жену ради вашего рубина? Интересное будет заседание. Местная газета, может, заинтересуется. «Мать-одиночка в сговоре с сыном обокрала невестку». Хороший заголовок.
Никита вскочил.
— Света, хватит! Что ты несешь!
— Правду несу! — обернулась она к нему. — Ты украл. Твоя мать приняла краденое, зная, откуда деньги — не верь мне, что она не догадывалась, откуда у тебя сто пять тысяч лишних! Она не дура! Вы — сообщники. Или возвращаете деньги, или я иду с этим чеком и заявлением. Пусть разбираются.
Она увидела, как по лицу Галины Егоровны пробежала судорога. Страх. Настоящий, животный страх перед скандалом, перед позором. Она, Галина Егоровна, уважаемый человек в своем дворе, бывшая медсестра, к которой все за советом бегали… И тут такое.
— Хорошо, — прошипела она. — Хорошо, стерва. Забирай свои побрякушки. — Она стала дергать кольца с пальцев. Кожа была тугая, кольца снимались с трудом, оставляя красные борозды. — На, получай! Подавись ими!
Она швырнула кольца на стол. Они звякнули, покатились, одно упало на пол. Никита нагнулся, поднял. Стоял с ними в руке, смотрел, будто впервые видел.
— Все, — сказала Галина Егоровна, и голос у нее дрожал от ярости и унижения. — Забирай и убирайся. И чтоб ноги твоей здесь больше не было.
— С удовольствием, — сказала Света. Подошла к столу, взяла гладкое кольцо. Потом протянула руку к Никите. — Второе.
Он медленно разжал пальцы. Отдал. Рубин тускло блеснул в его ладони.
Света положила оба кольца в карман джинсов. Повернулась к выходу.
— Света, — позвал Никита сзади. — Подожди.
Она остановилась в дверях, не оборачиваясь.
— Я с тобой, — сказал он негромко. — Пойдем.
— Что?! — взвизгнула Галина Егоровна. — Куда ты? Останешься! Она же тебя сейчас съест! Она тебе жизнь испортит!
— Мама, заткнись, — вдруг сказал Никита. Голос у него был новый, глухой, но твердый. — Заткнись наконец.
Он прошел мимо матери, не глядя на нее. Взял в прихожей свою куртку.
— Ты куда?! — запричитала Галина Егоровна, хватая его за рукав. — Она же тебя выгонит! На улицу выкинет! Вернись!
— Я заслужил, чтобы выгнали, — отстранил он ее руку. — И на улице я не пропаду. А тут… тут я уже задыхаюсь.
Он открыл дверь, вышел на площадку. Света последовала за ним. Слышала, как свекровя заголосила сзади, как что-то упало на кухне, наверное, тарелка. Не обернулась.
Спускались по лестнице молча. На улице он остановился, закурил. Руки тряслись.
— Прости, — выдохнул он сквозь дым. — Я… я не знаю, как так вышло.
— Знаешь, — сказала Света. — Ты просто всегда выбирал ее. А меня — по остаточному принципу. Удобную, терпеливую.
— Нет! Я люблю тебя!
— Любишь? — Она наконец посмотрела на него. — Любишь так, что ради маминого камушка можешь мою мечту в труху разнести? Это какая-то кривая любовь, Никита. Ущербная.
Он молча курил, щурясь на солнце.
— Что будем делать? — спросил он наконец.
— Не «мы», — поправила она. — Я. Я завтра схожу в ломбард, сдам эти кольца. Что дадут — заберу. Ты будешь мне возвращать остальное. Каждый месяц, с зарплаты. Пока вся сумма не вернется.
— А мы?
— Какие «мы»? — Она усмехнулась. — «Мы» кончились, когда ты полез в мою шкатулку. Будешь снимать комнату. Или к маме вернешься — твое дело. А я… я буду жить одна. И копить на море. Только уже никому не скажу, на что и сколько.
Она видела, как ему больно. Как он пытается что-то придумать, сказать, чтобы все исправить одним словом. Но слова кончились. Остались только поступки, которые, как клеймо, уже не смыть.
— Ладно, — он бросил окурок, раздавил его каблуком. — Буду возвращать. Обещаю.
— Обещания твои ничего не стоят, — сказала Света. — Будешь возвращать — хорошо. Не будешь — пойду по закону. У меня и чек есть, и свидетель — ты сам все признал. До свидания, Никита.
Она пошла к остановке. Не оглядывалась. В кармане тяжело стучали друг о друга два золотых кружочка. Не ее. Чужие. Но скоро превратятся в деньги. Не во все, конечно. Но хоть в часть.
Автобус подошел быстро. Света села у окна, положила лоб на холодное стекло. И только когда тронулись, по щекам потекли слезы. Тихие, без рыданий. Просто так — от усталости, от горечи, от прощания с тем, что когда-то казалось любовью, а оказалось — дурной привычкой, сосущей силы.
Впереди было пусто. Съемная квартира, работа, долгие вечера в одиночестве. Но была и странная, новая легкость. Как будто с плеч свалился тяжелый, вонючий мешок, который она тащила, сама не зная зачем. Теперь она шла налегке. И путь, хоть и неведомый, был ее. Только ее.
Она сжала в кармане кольца. Завтра — в ломбард. А послезавтра — начнет новую копилку. Маленькую, железную, с ключиком. Ключик будет носить на шее. Никому не покажет.
Конец.