Нотариус положила ручку на стол и посмотрела на двух женщин, сидящих по разные стороны от нее.
Между ними было не больше метра, но казалось, что целая пропасть.
Вера сжимала в руках старый платок — бабушкин, с выцветшими розами по краям. Катя листала что-то в телефоне, даже не поднимая глаз.
— Итак, согласно завещанию Антонины Михайловны Самойловой, квартира по адресу Речная, дом семь, квартира сорок два, переходит в равных долях двум внучкам: Вере Дмитриевне и Екатерине Дмитриевне Самойловым.
Катя наконец оторвалась от экрана.
— Подождите. Равных? Там же одна комната. Как это — равных?
— По половине каждой, — терпеливо объяснила нотариус. — Вы можете договориться между собой: одна выкупает долю другой, либо продаете совместно и делите деньги.
Вера почувствовала, как сердце сжалось. Она знала, что этот разговор будет тяжелым. Но не думала, что настолько.
После оформления документов сестры вышли на улицу. Октябрьский ветер бросал в лицо мелкий дождь, и Вера поежилась в своем тонком пальто.
— Ну что, — Катя закурила, выпуская дым в серое небо. — Давай сразу к делу. Сколько ты можешь заплатить за мою половину?
— Кать, может, поговорим сначала? Мы же даже на поминках толком не общались.
— О чем говорить? Бабушка нам оставила квартиру. Теперь надо решить, что с ней делать. Я не собираюсь годами ждать, пока ты накопишь на выкуп.
Вера смотрела на сестру и не узнавала ее. Куда делась та Катька, с которой они в детстве строили шалаши на даче? С которой делили одну порцию мороженого, потому что денег хватало только на одну?
— У меня сейчас нет такой суммы, — тихо сказала Вера. — Ты же знаешь, я в библиотеке работаю. Там не платят много.
— А это мои проблемы? — Катя затушила сигарету о край урны. — Слушай, давай без этих игр. Квартира стоит примерно четыре с половиной. Моя доля — два с четвертью. Найдешь деньги — звони. Нет — продаем и делим.
Она развернулась и пошла к своей машине — новенькому белому кроссоверу, который поблескивал даже под дождем.
Вера осталась стоять на тротуаре, прижимая к груди бабушкин платок.
Домой она добиралась на двух автобусах с пересадкой. Съемная комната в коммуналке встретила ее запахом чужой еды и громкой музыкой из-за стены.
Вера села на кровать и впервые за долгое время позволила себе расплакаться.
Эта квартира на Речной была для нее не просто недвижимостью. Это было место, где прошло ее детство. Где бабушка учила ее печь оладьи и читала вслух сказки. Где на подоконнике до сих пор стояли горшки с геранью, которую Вера сама когда-то посадила.
А для Кати это были просто деньги. Цифры в телефоне.
Сестры никогда не были особенно близки. Катя — старшая, яркая, амбициозная — всегда рвалась вперед. Вера — тихая, мечтательная — предпочитала книги и одиночество.
Родители развелись, когда девочкам было двенадцать и четырнадцать. Отец уехал в другой город, мать с головой ушла в работу. Воспитанием внучек занялась бабушка.
Но даже она не смогла сблизить сестер. Катя после школы поступила в экономический, устроилась в крупную компанию и быстро пошла в гору. Вера выбрала филологический факультет и тихую работу среди книг.
— Ты сама виновата, — говорила Катя, когда Вера жаловалась на маленькую зарплату. — Надо было думать головой, а не витать в облаках. Кому нужны твои библиотеки в двадцать первом веке?
Вера не спорила. Она любила свою работу, любила запах старых книг, любила помогать людям находить нужную информацию. Деньги для нее никогда не были главным.
Но сейчас деньги решали все.
Через неделю Катя позвонила сама.
— Ну что, нашла деньги?
— Нет пока. Я пыталась взять кредит, но мне не одобрили.
— Понятно. Тогда слушай мое предложение. Я нашла покупателя на всю квартиру. Четыре шестьсот. Твоя доля — два триста. Соглашайся, пока цена хорошая.
— Кать, подожди. Может, я все-таки найду деньги? Мне нужно немного времени.
— Сколько времени? Год? Два? Вера, я не собираюсь ждать вечность. У меня свои планы. Хочу первый взнос на новую квартиру сделать, в центре. А эта бабушкина развалюха мне как камень на шее.
— Развалюха? — голос Веры дрогнул. — Это наш дом, Катя. Бабушка там всю жизнь прожила.
— Бабушки больше нет, — жестко отрезала сестра. — И хватит сантиментов. Бизнес есть бизнес. Даю тебе месяц. Не найдешь деньги — продаем.
Вера положила трубку и долго сидела неподвижно. За окном темнело, соседи за стеной включили телевизор на полную громкость, а она все думала и думала.
Может, Катя права? Может, нужно просто взять свои два миллиона и успокоиться? На эти деньги можно было бы снять нормальную квартиру на несколько лет вперед. Или даже купить что-то маленькое на окраине.
Но каждый раз, когда Вера представляла чужих людей в бабушкиной квартире, внутри что-то сжималось.
Она поехала на Речную в воскресенье утром. Открыла дверь своим ключом, который бабушка дала ей еще в студенческие годы.
Квартира встретила ее тишиной и знакомым запахом — смесь старых книг, корицы и чего-то неуловимо родного.
Вера прошла на кухню, где на столе все еще стояла бабушкина чашка с отколотым краешком. Села на табуретку и обвела взглядом комнату.
Здесь ничего не изменилось за тридцать лет. Те же занавески в мелкий цветочек, тот же холодильник, который урчал как старый кот, та же трещина на потолке в форме молнии.
В углу стоял комод, который бабушка называла своим сокровищем. Вера подошла и открыла верхний ящик.
Там лежали фотографии. Сотни фотографий, аккуратно сложенных в стопки. Вера стала перебирать их, и слезы сами потекли по щекам.
Вот они с Катей на даче, обе в панамках, держатся за руки. Вот бабушка молодая, красивая, с дедушкой на фоне моря. Вот мама и папа на своей свадьбе — счастливые, влюбленные, еще не знающие, что через пятнадцать лет разойдутся.
А вот фотография, которую Вера искала. Две девочки сидят на этой самой кухне, перед ними тарелка с оладьями. Катя что-то шепчет младшей сестре на ухо, и обе смеются.
Им было шесть и восемь. Они еще умели быть счастливы вместе.
Вера достала телефон и набрала номер сестры.
— Катя, приезжай на Речную. Пожалуйста. Мне нужно тебе кое-что показать.
— Зачем? Я занята.
— Это важно. Очень важно.
Долгая пауза. Потом вздох.
— Ладно. Через час буду.
Катя приехала через полтора. Вошла в квартиру, брезгливо оглядываясь по сторонам.
— Ну и запустение. Надо было давно ремонт сделать. Хотя какой смысл, все равно продавать.
— Сядь, — Вера указала на стул. — Посмотри.
Она положила перед сестрой стопку фотографий. Катя нахмурилась, но взяла верхнюю.
И замерла.
Это была та самая фотография с оладьями. Две смеющиеся девочки, которые еще не знали, что станут чужими друг другу.
— Помнишь этот день? — тихо спросила Вера. — Бабушка тогда впервые разрешила нам самим замесить тесто. Ты все просыпала муку, и мы потом полчаса убирали кухню.
Катя молчала. Ее лицо, обычно такое уверенное и жесткое, вдруг стало растерянным.
— Помнишь, как мы тут прятались от грозы? — продолжала Вера. — Залезали под это одеяло и считали секунды между молнией и громом. Ты говорила, что если меньше трех секунд — значит, гроза совсем близко.
— Это бабушка так говорила, — хрипло ответила Катя.
— Да. Бабушка.
Они сидели в тишине. За окном шумел город, а здесь, в этой маленькой квартире, время словно остановилось.
— Я не хочу продавать ее чужим людям, — сказала Вера. — Понимаю, что для тебя это просто актив. Деньги. Но для меня это последнее, что осталось от нашего детства. От той семьи, которая когда-то была.
Катя отложила фотографию и посмотрела на сестру.
— Вера, я не могу подарить тебе два миллиона просто так. У меня свои планы, свои кредиты, свои обязательства.
— Я не прошу подарить. Я прошу подождать. Дать мне время. Я найду деньги, обещаю. Возьму вторую работу, третью. Но я выкуплю твою долю. Только не продавай сейчас.
Катя встала и подошла к окну. Долго смотрела на двор, где они когда-то играли в классики.
— Знаешь, что я помню лучше всего? — вдруг сказала она. — Как ты заболела ветрянкой в семь лет. Родители были на работе, а бабушка сидела с тобой всю ночь. Мазала зеленкой, пела колыбельные. Я тогда обиделась, что мне внимания не достается.
— Я не знала.
— Откуда тебе было знать. Я никому не говорила. Но я так завидовала, что ты болеешь, а тебя все жалеют. Глупо, да?
— Не глупо. Ты была ребенком.
Катя повернулась.
— Я до сих пор иногда чувствую себя тем обиженным ребенком, Вера. Который должен все доказывать. Что он лучше, успешнее, достойнее. Иначе не заметят, не оценят.
— Кать...
— Подожди. Дай договорить. Я всю жизнь бежала вперед. Зарабатывала, строила карьеру, покупала дорогие вещи. А сейчас стою здесь, в бабушкиной квартире, и понимаю, что все это время бежала не туда.
Она села обратно на стул и взяла в руки другую фотографию — ту, где они с Верой держатся за руки.
— У меня нет семьи, Вера. Нет детей, нет мужа. Последние отношения закончились год назад, и я даже не заметила, когда он ушел. Я так привыкла быть одна.
— Ты не одна. У тебя есть я.
— Есть ли? После того, как я вела себя последние годы?
Вера протянула руку и накрыла ладонь сестры своей.
— Есть. Всегда была и будет.
Катя смотрела на их руки — маленькую Верину, в дешевом серебряном колечке, и свою, с безупречным маникюром. Две руки, такие разные и такие одинаковые.
— Я не возьму твои деньги, — вдруг сказала она.
— Что?
— Свою долю. Не возьму. Пусть квартира будет твоя.
— Катя, это два миллиона! Ты не можешь просто...
— Могу. Впервые в жизни делаю что-то не ради выгоды. И знаешь что? Мне хорошо от этого.
Вера не верила своим ушам.
— Но... почему?
— Потому что ты права. Это не просто квартира. Это наша история. Наша семья. И я не хочу ее продавать чужим людям. А жить здесь я точно не буду, у меня своя квартира есть. Так что пусть будет твоя.
— Я не могу принять такой подарок.
— Можешь. И примешь. Считай это... компенсацией. За все годы, когда я была плохой сестрой. Когда считала каждую копейку, когда не помогала с бабушкой, когда смотрела на тебя сверху вниз.
Вера молчала. Слезы текли по щекам, но она даже не пыталась их вытереть.
— У меня одно условие, — добавила Катя. — Я хочу иногда приезжать сюда. Сидеть на этой кухне. Смотреть фотографии. Можно?
— Конечно можно. Это твой дом тоже. Всегда был и будет.
Они обнялись — впервые за много лет. Две сестры, которые потеряли друг друга и нашли снова.
Потом они вместе разбирали бабушкины вещи. Смеялись над старыми письмами, плакали над детскими рисунками, которые бабушка хранила все эти годы.
Катя нашла свой дневник, который вела в двенадцать лет. Читала вслух самые смешные записи, и Вера хохотала до слез.
Вера достала из шкафа бабушкин фартук — тот самый, в котором она пекла свои знаменитые пироги. Надела его и объявила:
— Сейчас буду делать оладьи. По бабушкиному рецепту.
— Ты умеешь?
— Она научила меня в десять лет. Думала, забыла, а сейчас поняла, что помню каждое движение.
Они ужинали на той самой кухне, за тем самым столом. Оладьи получились немного кривые, но вкусные — с корицей и яблоками, как бабушка любила.
— Знаешь, — сказала Катя, доедая третью порцию. — Я, наверное, буду меняться. Не сразу, но буду. Хватит гнаться за деньгами и статусом.
— Что будешь делать?
— Не знаю пока. Может, волонтерством займусь. Или с детьми из детских домов буду работать. У меня столько свободного времени, а я трачу его на пустую суету.
— Мне нравится эта идея.
— Мне тоже. Впервые за долгое время мне нравится моя собственная идея.
Вера улыбнулась. За окном зажигались вечерние огни, и квартира на Речной больше не казалась одинокой и заброшенной. Она снова стала домом.
Через полгода Вера переехала. Сделала небольшой ремонт — аккуратный, чтобы не нарушить бабушкин дух. Поставила новые книжные полки и перевезла свою коллекцию.
Катя приезжала каждое воскресенье. Привозила продукты, они вместе готовили ужин и разговаривали — о детстве, о родителях, о планах на будущее.
Сестры учились заново быть семьей. Это было непросто — слишком много лет они провели порознь. Но они старались, и с каждым днем становилось легче.
Однажды вечером, когда они сидели на кухне за чаем, Катя вдруг сказала:
— Спасибо тебе.
— За что?
— За то, что не сдалась. За то, что позвала меня сюда в тот день. За то, что показала фотографии. Если бы не ты, я бы продала эту квартиру и никогда не узнала, что потеряла.
— Ты бы узнала. Рано или поздно.
— Может быть. Но было бы уже поздно.
Вера посмотрела на бабушкин портрет, который теперь висел над комодом. Старая женщина с добрыми глазами смотрела на своих внучек и словно улыбалась.
— Думаю, бабушка была бы рада, — сказала Вера. — Она всегда хотела, чтобы мы дружили.
— Теперь дружим. Лучше поздно, чем никогда.
Они подняли чашки с чаем, чокнулись и рассмеялись — как в детстве, когда все было просто и понятно.
Иногда самое ценное наследство — это не квартира и не деньги. Это возможность вернуть то, что казалось потерянным навсегда. Семью, любовь, доверие.
И две сестры, которые едва не стали чужими, наконец это поняли.