— Ты вообще понимаешь, что натворила?
Голос Дмитрия сорвался на визг, и в узком коридоре, еще пахнущем свежей штукатуркой и надеждами на новую жизнь, этот звук ударился о стены, словно брошенная в сердцах пустая кастрюля. Эхо метнулось в кухню, где звенела посуда.
— Ты впустила ее с чемоданами в мою жизнь. В нашу, Валя! В нашу!
Валентина даже не обернулась. Она стояла спиной к мужу, аккуратно, с маниакальной тщательностью расставляя чашки в верхнем шкафу. Будто от того, насколько ровно встанет фарфор, зависел мир во всем мире или хотя бы в отдельно взятой квартире на десятом этаже.
— Ты имеешь в виду ту женщину, которая сейчас спит в моей будущей спальне? — тихо, но отчетливо спросила она, разглядывая узор на блюдце. — Или ту, что уже сорок минут висит на телефоне и рассказывает всем родственникам до пятого колена, как удачно ее сын квартирой разжился?
— Не передергивай, — Дмитрий устало провел ладонью по лицу, стирая с него гримасу раздражения. Он подошел к столу и рухнул на стул, словно из него выпустили весь воздух. — Мама просто переночует. Два дня, ну, максимум три. Они с отцом поссорились, ты же слышала, как она плакала в трубку. Ей идти некуда.
— Я слышала только одно: «Мы с Настей поживем у вас, пока Петр Иванович не перебесится».
Валя наконец повернулась. В ее руках замерло кухонное полотенце, которое она скручивала в тугой жгут.
— Дима, слово «пока» в ее исполнении — это синоним слова «навсегда». Ты же знаешь свою мать. Сначала это «переночевать», потом «Настеньке неудобно добираться до института», а через месяц я обнаружу себя на коврике у двери, потому что «в этой комнате дует, а у мамы радикулит».
— Валя, это моя мать.
— А это моя квартира, — отрезала Валентина. Голос ее не дрогнул, но внутри все сжалось в ледяной комок. — И внимание, Дима: она пришла не с улицы. Она приехала из трехкомнатной «сталинки» на Пушкинской, с высокими потолками, лепниной и видом на сквер. Там, где у нее доля, прописка и тридцать лет жизни.
Муж замолчал. Где-то в стенах тихо, по-старчески простучала батарея, словно комментируя их диалог своим ироничным металлическим смешком. За окном уже наливался густой синевой декабрьский вечер. Витрины магазинов напротив расцветали гирляндами, город шумел, готовясь к праздникам, и там, за двойным стеклопакетом, жизнь шла своим чередом, не подозревая, что здесь, на десяти квадратных метрах кухни, рушится чья-то вселенная.
— Ты с ней разговаривала? — наконец, с трудом выдавил Дмитрий, не поднимая глаз.
— Я? Конечно. Еще как разговаривала.
Валентина подошла к окну, обхватив себя руками, будто ей внезапно стало холодно.
— Она мне сообщила, что диван в гостиной — это временное, варварское решение. И что завтра нам нужно срочно переставить мебель, потому что Насте нужен «угол под творчество». Представляешь? Она уже распланировала, где у меня будет жить человек, который даже за интернет заплатить забывает. Насте, видите ли, нужен северный свет для рисования.
— Она просто на эмоциях, — неуверенно буркнул Дмитрий, но прозвучало это жалко. — Сама не своя после ссоры с отцом.
— А я, по-твоему, вся своя?
Валя резко развернулась. В ее обычно мягких, карих глазах сейчас стоял такой холод, что Дмитрию стало не по себе. Это был взгляд не жены, а прокурора.
— Я вообще не помню, когда в последний раз меня кто-то спрашивал: «Валя, а ты не против?». Валя, а тебе удобно, что в твоем доме пахнет чужими духами и валокордином? Валя, а ты не возражаешь, что твой личный кабинет превращают в будуар для твоей золовки?
— Я собирался поговорить с тобой, честно, — начал оправдываться он, вставая. — Просто все закрутилось так быстро… Она позвонила, рыдает, такси уже у подъезда…
— У тебя всегда «закрутилось», Дима. Когда мама сказала, что я одета слишком дешево для твоей статусности — закрутилось, ты промолчал. Когда сказала, что моя работа бухгалтером — это «обслуживающий персонал», ты тоже как-то закрутился. Когда она почти открытым текстом намекала за семейным ужином, что без меня ты бы жил по-человечески и нашел бы себе «достойную партию» — тоже, видимо, был вихрь событий.
Он подошел к ней, попытался взять за руку, но она отстранилась.
— Я не хочу с ней воевать, — почти шепотом признался он. — Мне и так тяжело. Я между двух огней.
— А со мной, значит, воевать можно? — так же тихо, но убийственно точно спросила она. — Потому что я не мать? Потому что я «своя», я потерплю, проглочу, подвинусь? Со мной безопасно, да? Я же не устрою истерику с сердечным приступом?
В коридоре скрипнул паркет. Звук был тяжелый, шаркающий. В проеме кухонной двери появилась Людмила Егоровна. Она уже переоделась в домашнее — объемную вязаную кофту неопределенного серого цвета и старые, стоптанные тапки, которые, казалось, привезла с собой как реликвию. Ее вид — хозяйский, уверенный — говорил о том, что она не просто распаковала зубную щетку, а уже мысленно переклеила здесь обои.
— Что вы тут шепчетесь по углам, как заговорщики? — она улыбнулась одними губами, глаза при этом оставались колючими, внимательными. — Дмитрий, батарея в спальне совсем не греет. Я боюсь там простыть, у меня бронхи слабые, ты же знаешь. Может, мы с Настей переберемся в гостиную, на тот большой диван? А вы пока поживете в маленькой комнате? Там теплее, я проверяла.
— В маленькой? — Валентина не выдержала и засмеялась. Смех вышел сухим, ломким, похожим на хруст сухой ветки. — Вы нас уже расселяете, Людмила Егоровна? По комнатам распределяете?
— Валя, не начинай, — поморщилась свекровь, проходя к чайнику. — Но объективно, вам двоим много места и не надо, вы целый день на работе. А девочка молодая, Настеньке нужно пространство, свет, перспективы. Ей вдохновение нужно.
— Перспективы у нее съемные, — Валентина шагнула вперед, оказавшись вплотную к свекрови. — В другом районе, Людмила Егоровна. И желательно подальше отсюда.
— Как ты со мной разговариваешь? — Людмила Егоровна вспыхнула, пятна румянца поползли по шее. Она театрально схватилась за сердце. — Дима, ты слышишь? Ты все забываешь, деточка, что я мать твоего мужа! Я женщина в возрасте, я в беде!
— А я и не забываю. Но я также помню, что я не ваша дочь. И это — не ваша жилплощадь. Это квартира моей тети, которая досталась мне. И в документах стоит моя фамилия.
— Хватит! Прекратите обе! — Дмитрий вскочил, опрокинув стул. Грохот заставил обеих женщин вздрогнуть. — Мама, пусть она перестанет меня выгонять! — тут же повысила голос Людмила Егоровна, мгновенно переключаясь в режим жертвы. — Ты вообще понимаешь, как я оскорблена? Я тебя родила, вырастила, ночей не спала, а теперь меня ставят перед дверью, как лишнюю табуретку, которую некуда деть?
— Вас никто не ставит перед дверью, пока, — ледяным тоном ответила Валентина. — Но если вы еще раз самовольно передвинете здесь хоть одну чашку или решите, кто в какой комнате будет спать, дверь вы увидите очень близко. И с внешней стороны.
Наступила пауза. Та самая вязкая, тяжелая тишина, которая не проходит сама по себе, а оседает пылью на полках и годами хранится в памяти как точка невозврата. Слышно было только, как на улице воет ветер и как сопит в соседней комнате, видимо, уже проснувшаяся Анастасия.
— Значит, вот так… — с обидной, тягучей насмешкой протянула свекровь, глядя на невестку поверх очков. — Получила квартиру и сразу хозяйкой жизни себя возомнила? Раньше поскромнее была, глазки в пол опускала.
— Раньше у меня не было выбора, — Валентина прямо встретила ее взгляд. — А теперь есть. Я советую к этому немножко привыкнуть. И быстро.
Она повернулась к Дмитрию.
— И тебе тоже советую.
Он смотрел на нее так, будто видел впервые. Не привычную жену из съемной однушки, не тихую девочку с бухгалтерскими отчетами, которая всегда старалась сгладить углы, а незнакомую женщину, у которой вдруг выросли невидимая броня, стальной голос и позвоночник, который невозможно согнуть.
— Я поговорю с ними, — тихо сказал он, глядя в пол. — Сегодня же. Иначе я сам сойду с ума.
— Только не «поговорю», Дима. Не «попробую». А решишь. Решишь раз и навсегда, кто в этом доме твоя семья. Иначе семьи у нас не будет.
Валентина вышла из кухни, оставив их наедине с шипящим чайником. В спальне она присела на край кровати, чувствуя, как дрожат руки. Адреналин отступал, уступая место страху. Правильно ли она поступила? Не слишком ли жестко? Но стоило вспомнить снисходительную улыбку свекрови и ее распоряжения насчет комнат, как решимость возвращалась.
Через полчаса дверь в спальню открылась. Вошел Дмитрий. Лицо у него было серое, осунувшееся.
— Мама, у тебя есть ровно сутки, — сказал он громко, глядя в открытую дверь коридора, чтобы мать наверняка услышала. — Спокойно соберись. Завтра я сам вызову такси, грузчиков, если надо, и помогу тебе уехать обратно к отцу. Или в гостиницу. Я оплачу неделю.
Из коридора донесся сдавленный всхлип, потом голос Людмилы Егоровны, полный яда и неверия:
— Ты с ума сошел? Это она тебе в голову влезла, да? Эта змея? Ты же никогда таким не был, Димочка! Ты всегда был добрым мальчиком!
— Нет, мама. Я просто впервые стал взрослым мужчиной.
Он закрыл дверь в спальню и прислонился к ней спиной, закрыв глаза.
— Кто ты теперь для нее? Чужой? — спросила Валя.
— Нет. Хуже. Предатель. Но знаешь… у меня есть жена, дом и сюрприз — свое мнение. Оказывается, это не так уж страшно.
Валентина молчала. Она просто подошла и обняла его, чувствуя, как внутри разливается странное спокойствие. Не радость, не триумф победы, а тишина, которая наступает после сильного шторма, когда волны уже улеглись, но берег завален обломками.
— Я надеюсь, ты еще одумаешься, — прошипела свекровь на следующее утро, стоя в прихожей.
Она выглядела безупречно: укладка, пальто, поджатые губы. Анастасия стояла рядом, уткнувшись в телефон и демонстративно не замечая брата с женой.
— Я не прощаю такого, Дима. Запомни это. Мать выгнали на мороз.
— На улице плюс два, мама, и такси бизнес-класса ждет у подъезда, — устало парировал Дмитрий.
— Я не прошу прощения за то, что хочу жить нормальной жизнью в своем доме, — вдруг сказала Валентина.
Эта фраза повисла в воздухе, как оборванный провод под напряжением. Людмила Егоровна смерила невестку взглядом, в котором читалось обещание долгой и кровопролитной войны, и вышла, громко цокая каблуками. Анастасия даже не попрощалась, просто хлопнула дверью так, что посыпалась штукатурка. Будто поставила жирную, грязную точку.
Валентина долго смотрела на закрытую дверь, на новый замок, который они установили две недели назад, на коврик, который сама выбирала с такой любовью.
— Кажется, закончилось, — прошептала она, выдыхая.
— Не обольщайся, — невесело усмехнулся Дмитрий, обнимая ее за плечи. — Зная маму, это была только заставка перед основным фильмом.
Он оказался прав. Спокойствие продлилось ровно четыре дня. Это было затишье перед настоящим ураганом.
Началось веселое шоу «Случайности». Сначала пришла женщина из управляющей компании, строгая дама с папкой под мышкой.
— У вас жалоба от соседей на шум в ночное время, — сказала она, даже не глядя на Валентину, а сразу пытаясь заглянуть в квартиру поверх ее плеча. — И сигнал о незаконной перепланировке. Мокрая зона перенесена, говорят.
— Какую перепланировку? — Валентина опешила. — Мы мебель еще толком не расставили, не то что стены ломать. Кто жаловался?
— Анонимный сигнал. Ну, я зафиксирую отказ от осмотра, — сухо ответила дама. — Пусть жилищная инспекция разбирается. Ждите повестку.
Вечером того же дня позвонил нотариус. Тот самый, солидный мужчина с золотыми запонками, который вел наследственное дело тети Кати — Екатерины Ивановны.
— Валентина Сергеевна, нам нужно повторно встретиться, — его голос в трубке звучал непривычно напряженно. — Возник один… нюанс.
— Какой еще нюанс? Дело закрыто полгода назад, я вступила в права.
— Касаемо завещания Екатерины Ивановны. Там есть дополнительное приложение, кодицилл. Мы его обнаружили недавно при оцифровке старого архива, оно было подшито к другому делу по ошибке.
— И что в нем?
— Лично. Такие вещи по телефону не обсуждаются. Приезжайте завтра с мужем.
В кабинете нотариуса пахло дорогой кожей, старой бумагой и необратимостью. За окном шел мокрый снег, превращая город в серую кашу. Нотариус положил перед ними на полированный стол тонкий, пожелтевший конверт.
— Это приписка к основному завещанию. Составлена за полгода до смерти наследодательницы. Существует в единственном экземпляре и имеет полную юридическую силу.
— Что в ней? — спросила Валентина, чувствуя, как под кожей холодеют пальцы, а сердце начинает отбивать тревожный ритм.
— Условие обременения.
— Какое еще условие? — резко спросил Дмитрий, подаваясь вперед.
— В случае, если кто-либо из родственников второй линии — а туда, согласно формулировке, входит и семья вашего законного супруга — окажется в социально нестабильном положении, без собственного жилья или средств к существованию, наследница обязуется предоставить им право проживания в данной квартире. Сроком не более чем на три месяца в календарном году.
Наступила такая тишина, что было слышно, как тикают настенные часы, отмеряя секунды катастрофы.
— Чего? — Дмитрий вскочил, лицо его пошло красными пятнами. — Это шутка? Какой еще «социально нестабильный»? У них есть квартира!
— Нет, — вздохнул нотариус, снимая очки и протирая их платком. — Это не шутка. Это воля покойной. И боюсь, о ней уже знают.
Валентина медленно закрыла глаза. Пазл складывался. Страшный, уродливый пазл.
— Кто уже знает? — тихо спросила она.
— Ваша свекровь, Людмила Егоровна, вчера прислала официальный запрос через своего адвоката. Интересовалась, является ли ситуация, когда человека «выгнали на улицу», основанием для применения пункта 4 приложения к завещанию. И приложила справку, что ушла с работы по состоянию здоровья.
Тишина снова упала на плечи, но теперь она была тяжелой, липкой, как болотная жижа.
— То есть она… — Валентина подняла на мужа растерянный взгляд.
— Да, — прошептал Дмитрий, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Она все это время не просто истерила. Она готовилась. Она знала про эту бумагу. Откуда — черт ее знает, но знала. Сцена в коридоре была спектаклем, чтобы зафиксировать факт конфликта и «выдворения».
Они вышли на улицу, как оглушенные. Морозный воздух обжег легкие, но не принес ясности. Декабрь давил ранними сумерками.
— Что это значит? — спросил Дмитрий, когда они сели в машину. Он не заводил двигатель, просто сжимал руль.
— Это значит, что она теперь будет всеми силами делать из себя и из Анастасии «нуждающихся», — голос Валентины звучал глухо. — Уволиться? Легко. Поскандалить с отцом, чтобы он их якобы выписал или не пускал? Запросто. Объявить, что им негде жить, чтобы зайти сюда законно.
— Три месяца, — прошептал он. — Три проклятых месяца в году. Она за три месяца тебе жизнь вынесет так, что ты сама сбежишь и отдашь ключи. Она этого и добивается. Выжить нас.
Он резко повернулся к жене, схватил ее за руки.
— Послушай меня. Пока я жив, этого не будет. Мы наймем адвокатов. Мы докажем, что у них есть жилье. Никто больше не переступит этот порог без твоего согласия. Хоть суд, хоть черт в пальто.
Но у Валентины в голове билась другая мысль. Странная, пугающая своей ясностью.
— Дима, если эта приписка существует, значит, у Екатерины Ивановны была причина ее написать. Тетя Катя была умнейшей женщиной. Она не стала бы подкладывать мне такую свинью просто так.
— О чем ты?
— Кто-то уже тогда, при ее жизни, знал, что твоя мать способна на такое. Эта бумага… она выглядит как ловушка. Но для кого?
Следующие дни превратились в ад. Звонки из опеки (якобы проверяли сигнал о неблагополучии будущих детей), визиты участкового («поступило заявление об угрозах жизни гражданке Л.Е. ***овой»). Людмила Егоровна вела войну по всем фронтам, методично, с наслаждением опытного садиста.
Вечером пятницы, когда силы были на исходе, Валентина сидела на полу в кабинете — бывшей библиотеке тети Кати. Она перебирала книги, ища успокоения в запахе старой бумаги. Тетя Катя всегда говорила: «Если не знаешь, что делать, спроси у книг».
Рука Валентины потянулась к томику Булгакова — любимому у тети. Книга стояла чуть неровно, словно кто-то ее недавно трогал. Валя потянула ее на себя, и из-за корешка выпал плотный, заклеенный сургучом конверт. На нем почерком тети Кати было выведено: «Валентине. Открыть, если Людмила придет за своим».
У Вали перехватило дыхание. Сердце застучало где-то в горле.
— Дима! — хрипло позвала она. — Иди сюда! Быстро!
Дмитрий вбежал в комнату, увидев бледную жену на полу.
— Что случилось? Тебе плохо?
— Здесь письмо. Для меня. От тети. Читай.
Она дрожащими пальцами надорвала конверт. Внутри лежал сложенный вчетверо лист бумаги и какая-то старая черно-белая фотография.
Валентина развернула лист и начала читать вслух. Голос ее дрожал, срываясь на каждой строчке:
*«Валюша, девочка моя. Если ты это читаешь, значит, мои опасения подтвердились. Людмила нашла способ надавить или использовала то проклятое дополнение к завещанию. Ты должна знать правду. Это дополнение — не моя воля помочь родственникам. Это капкан. Я написала его под давлением обстоятельств, о которых стыдно говорить, но я оставила себе выход.*
*Людмила Егоровна знала меня задолго до твоего знакомства с Димой. Тридцать лет назад мы работали вместе в плановом отделе. И именно она, твоя свекровь, стала причиной того, что я потеряла ребенка и мужа. Она написала донос. Подлый, лживый донос о хищении, чтобы занять мое место начальника отдела. Меня оправдали, но было поздно — стресс сделал свое дело. Я потеряла все.*
*Она всегда завидовала этой квартире. Она считала, что она ей нужнее. Когда я умирала, она приходила. Она угрожала, что расскажет тебе какую-то выдуманную гадость про твоего отца, если я не отпишу ей часть метров. Я сделала вид, что согласилась, составила ту бумагу с условием. Но! Условие работает только в том случае, если заявитель чист перед законом и совестью.*
*В этом конверте — копия ее собственного признания, которое она по глупости написала мне в письме двадцать лет назад, когда просила денег в долг и каялась в грехах молодости, боясь суда. Там все расписано: и донос, и подделка подписей на работе. Оригинал у моего адвоката, в ячейке, о которой знает только он. Если она предъявит права на квартиру — покажи ей это фото и копию письма. Скажи, что оригинал пойдет в прокуратуру. Срок давности по подлогам прошел, но позор разрушит ее жизнь и карьеру Насти навсегда».*
Валентина замолчала. В комнате повисла звенящая тишина. Дмитрий взял из ее рук фотографию. На ней были две молодые женщины: одна — смеющаяся тетя Катя, другая — молодая, хищно прищуренная Людмила.
— Она знала… — прошептал Дмитрий, опускаясь на пол рядом с женой. — Она знала твою тетю. Она разрушила ее жизнь. И все эти годы она улыбалась тебе в лицо, зная, чью квартиру ты наследуешь.
— Не просто улыбалась, Дима. Она ждала, когда тетя умрет, чтобы закончить начатое. Забрать трофей.
— Моя мать… — он закрыл лицо руками. — Господи, я жил с монстром.
— Нет, Дима. Ты жил с человеком, который очень хотел быть счастливым за чужой счет. Но теперь у нас есть не просто защита. У нас есть оружие.
На следующий день Людмила Егоровна явилась без звонка. С ней была Настя и даже какой-то щуплый мужчина с портфелем — видимо, юрист. Она сияла торжеством.
— Ну что, дети мои? — пропела она с порога, даже не пытаясь снять сапоги. — Получили уведомление от нотариуса? Закон есть закон. Настенька, заноси мольберт, мы идем в большую комнату.
Дмитрий преградил им путь. Он не кричал, не злился. Он смотрел на мать с брезгливой жалостью, как смотрят на раздавленное насекомое.
— Стоять, — тихо сказал он.
— Что? Ты смеешь препятствовать законному вселению? — взвизгнул юрист.
Валентина вышла из-за спины мужа. В руках у нее был тот самый конверт.
— Людмила Егоровна, — спокойно сказала она. — У меня для вас привет. От Кати. Екатерины Ивановны Смирновой. Помните такую? Плановый отдел, 1995 год?
Свекровь побледнела так стремительно, словно из нее выкачали всю кровь. Рот ее открылся, но звука не последовало. Настя растерянно переводила взгляд с матери на брата.
— Вы что несете? — прохрипела Людмила. — Какой отдел? Я не…
— Вот копия вашего письма ей, — Валентина достала пожелтевший листок. — «Катя, прости меня ради бога, не губи, я верну деньги, только не давай ход делу о подписях…». И про донос тут тоже есть. Очень подробно. Оригинал, кстати, у адвоката. И инструкция: если вы переступаете этот порог, письмо уходит в полицию и, что важнее, публикуется везде, где только можно. Ваши подруги, соседи, коллеги Насти — все узнают, на чем построен ваш успех.
Людмила Егоровна пошатнулась и схватилась за косяк двери. Вся ее спесь, вся ее напускная власть слетела, как шелуха, обнажив испуганную, жалкую старуху.
— Ты не посмеешь… — прошептала она. — Это дела давно минувших дней.
— А вы проверьте, — предложил Дмитрий. — Хотите рискнуть репутацией? Или прямо сейчас развернетесь, заберете свою дочь, своего карманного юриста и исчезнете из нашей жизни? Навсегда. Никаких звонков, никаких «переночевать», никаких просьб.
Свекровь молчала минуту. Ее глаза бегали по лицам сына и невестки, ища слабину, но находя только гранитную стену.
— Пошли, Настя, — вдруг резко, хрипло скомандовала она, разворачиваясь. — Здесь душно. Нам здесь не рады.
— Мам, но квартира… — заныла Настя.
— Заткнись! — рявкнула Людмила Егоровна. — В машину!
Они ушли. Дверь захлопнулась, отсекая чужой запах, чужую злобу и прошлое, которое пыталось сожрать их будущее.
Валентина прислонилась лбом к плечу мужа.
— Теперь точно все?
— Теперь — да, — он поцеловал ее в макушку. — Спасибо тебе. За то, что защитила нас. За то, что не сдалась.
— Это не я, — улыбнулась она, глядя на книжный шкаф. — Это тетя Катя. Даже оттуда она навела порядок.
В квартире стало тихо. Но это была уже не пугающая тишина, а уютная, теплая. Батарея на кухне наконец-то перестала шуметь и начала греть по-настоящему. За окном падал снег, укрывая город белым, чистым одеялом, под которым можно было начать новую жизнь. На этот раз — свою собственную.
Если вам понравилась история, просьба поддержать меня кнопкой палец вверх! Один клик, но для меня это очень важно. Спасибо!