1
Вы знаете, как умирает любовь? Не с криками и битьем посуды. Она умирает тихо. Она умирает, когда ты кладешь руку на бедро спящей жены, а она вздрагивает. Не просыпается, не бормочет спросонья, а именно вздрагивает — всем телом, как от прикосновения к чему-то холодному и склизкому.
Это началось три месяца назад. Марина стала… прозрачной. Она была дома, варила кофе, гладила мои рубашки, но её не было. В её глазах поселилась стылая, мутная вода.
Я спрашивал: «Что случилось?». Она улыбалась — жалко, криво — и отвечала: «Просто устала, Андрюш. На работе завал».
Я верил. Неделю. Две.
А потом я нашел это. Не в телефоне, нет. В кармане её пальто, когда искал зажигалку.
Чек из ломбарда.
Она заложила серьги с бриллиантами, которые я подарил ей на десятилетие свадьбы. И золотой браслет своей матери.
Сумма была огромной.
Зачем женщине, у которой есть я — муж, который закрывает все счета, — срочно нужна куча налички? Настолько срочно, что она не может попросить у меня?
Ответ в моей голове вспыхнул неоновой вывеской: «Шантаж» или «Альфонс».
В тот вечер я не стал ничего говорить. Но когда она снова дернулась от моего поцелуя, меня впервые за пятнадцать лет затошнило от собственной жены.
2
Я стал одержимым. Я превратился в то липкое существо, которое презирал всю жизнь.
Я ждал, пока она уйдет в душ, и, трясущимися руками, вводил пароль на её айфоне. Она сменила его. Конечно, она его сменила.
Я прикладывался ухом к двери ванной, пытаясь услышать, говорит ли она с кем-то.
Я перестал спать. Я лежал в темноте, слушал её дыхание и ненавидел её. Я представлял, как она снимает те самые серьги, чтобы отдать деньги какому-то молодому ублюдку, который трахает её в дешевом отеле, пока я работаю.
Меня сжигала не потеря денег. Меня сжигало унижение. Я чувствовал себя старым, скучным, использованным кошельком.
Однажды она забыла закрыть вкладку на ноутбуке. Это был сайт аренды жилья. Но не отели. Это была посуточная аренда квартир в самом грязном, криминальном районе города, куда полиция ездит только по двое.
В истории поиска я нашел переписку в мессенджере. Имя контакта: «Алексей».
Сообщения были короткими, как выстрелы:
«Мне больно. Приезжай».
«Я нашла деньги. Скоро буду. Потерпи, родной».
«Я люблю тебя, ты только держись».
«Родной». «Люблю».
Я закрыл ноутбук. Внутри меня что-то оборвалось. Глухо, как трос лифта. Я больше не был мужем. Я был судьей, который уже вынес приговор.
3
В пятницу она сказала, что едет к маме на дачу. «Помочь с рассадой».
Я кивнул, глядя в телевизор. Как только дверь закрылась, я взял ключи от машины.
Я ехал за ней через весь город, в те самые трущобы на окраине, где панельные дома похожи на гнилые зубы.
Она остановилась у обшарпанного подъезда. Вышла, оглядываясь, как воровка. Нырнула в темноту подъезда.
Я подождал минуту. Поднялся следом. Третий этаж. Дверь, обитая дерматином, была приоткрыта.
Я вошел.
В нос ударил запах. Тяжелый, сладковатый запах гниения, лекарств и дешевого табака. Не запах секса. Запах беды. Но я был слишком ослеплен яростью, чтобы понять это.
Я прошел в комнату.
Марина сидела на краю продавленного дивана. Она держала за руку парня.
Худого, как скелет. Бледного, с желтушной кожей и спутанными сальными волосами. Он лежал под грудой старых одеял, и его трясло.
На тумбочке — шприцы, окровавленные ватки, какие-то ампулы.
Моя ярость трансформировалась. Она стала холодной и брезгливой. Я увидел не страсть. Я увидел притон. Моя жена — леди, филолог, женщина с безупречным вкусом — сидела в гадюшнике рядом с наркоманом.
— Так вот куда ушли бабушкины серьги, — сказал я громко. Голос был чужим, скрипучим. — На дозу этому ублюдку?
Марина вскочила. Она закрыла парня собой, раскинув руки, как птица.
— Уходи! — закричала она. Впервые в жизни она на меня кричала. — Уходи отсюда!
— Нет, дорогая, — я шагнул вперед. — Сначала я узнаю, сколько ты ему платишь. Или ты с ним по любви? Тебе нравится эта грязь? Нравится этот запах? Ты поэтому от меня шарахаешься? Потому что после него мыться не успеваешь?
Я видел, как ее лицо исказилось от боли, но я хотел сделать ей больно. Я хотел уничтожить её так же, как она уничтожила меня.
— Ты шлюха, Марина. Дешевая, грязная шлюха, которая таскает семейные деньги торчкам. Я подаю на развод. Но сначала я вызову ментов, чтобы эту тваль закрыли.
Я потянулся к телефону.
Парень на кровати захрипел. Он попытался приподняться, но упал обратно, закашлявшись. На одеяле расплылось темное пятно. Запах гноя стал невыносимым.
4
— Не смей! — Марина вцепилась мне в руку. Сила у неё была нечеловеческая. — Не трогай его! Он умирает!
— Туда ему и дорога, — выплюнул я, отталкивая её. — Одним нариком меньше. Кто он тебе? Твой сутенер? Твой дилер? Кто этот «Алексей»?!
Она упала на колени. Не передо мной. Перед кроватью. Она схватила худую, исколотую руку парня и прижалась к ней щекой.
— Это мой сын, Андрей.
Я замер. Слова повисли в воздухе, тяжелые, как кирпичи.
— Что? — переспросил я тупо.
Она подняла на меня глаза. Те самые глаза, в которых три месяца стояла мутная вода. Теперь там был только ужас и мольба.
— Это мой сын. Леша. Я родила его в шестнадцать. В десятом классе.
Она говорила быстро, захлебываясь, будто боялась, что я перебью.
— Мои родители... твой тесть и теща... они заставили меня отказаться. Сказали, что я испорчу жизнь и себе, и ребенку. Они увезли меня в другой город, а его отдали в дом малютки. Я была малолетней дурой, я подписала бумаги. Я думала, так будет лучше. Я пыталась забыть.
Она гладила руку парня, который был в полубессознательном состоянии.
— Он нашел меня полгода назад. Написал в соцсетях. Он детдомовский, Андрей. У него жизнь... сломанная. Он подсел на иглу еще подростком. Когда он пришел, у него уже был сепсис. Гангрена начинается. В больницу он не ложится, у него нет документов, он в розыске за кражу. Я лечу его здесь. Я нанимаю частных врачей, которые соглашаются приезжать сюда за тройной тариф и молчать. Деньги... деньги уходят как вода.
Я смотрел на парня. Ему было лет двадцать с небольшим. У него был нос Марины. И разрез глаз.
— «Люблю тебя, родной», — прошептал я, вспоминая переписку.
— Я виновата перед ним, — Марина плакала, тихо, беззвучно, слезы просто катились по лицу. — Я бросила его. Я предала его тогда, и он стал таким. Я не могла бросить его снова, когда он приполз ко мне умирать. А тебе... как я могла сказать тебе? «Андрей, познакомься, это мой сын-наркоман, уголовник»? Ты бы ушел. Ты бы побрезговал. Я хотела спасти его сама. И тогда бы всё закончилось.
Я посмотрел на парня. Он открыл глаза. Мутные, пустые.
— Мам... — прохрипел он. — Больно.
5
Мы похоронили его через две недели. Врачи, которых я нашел и оплатил уже официально, не смогли ничего сделать. Слишком поздно. Организм был изношен до предела.
Я стоял рядом с Мариной на кладбище, под мелким противным дождем. На ней было черное пальто, и она казалась еще меньше и прозрачнее, чем раньше.
Мы не развелись.
Я не ушел.
Но та фраза — «Ты бы побрезговал» — она выжжена у меня на подкорке.
Самое страшное не в том, что она скрывала от меня сына. Самое страшное в том, что она оказалась права.
Когда я стоял в той вонючей квартире и смотрел на гниющего парня, моей первой мыслью было не сострадание. Моей первой мыслью было: «Как хорошо, что это не имеет ко мне отношения».
Мы живем вместе. Я выкупил её серьги из ломбарда. Она носит их, но никогда не снимает на ночь, словно боится, что они исчезнут.
Мы иногда говорим о Леше. Я поставил ему памятник. Хороший, дорогой гранит. Это мой способ откупиться от совести.
Но каждый раз, когда я обнимаю жену, я чувствую между нами этот холодный сквозняк. Она не доверилась мне, потому что считала меня чистоплюем, способным любить только удобную, «чистую» женщину. И я до сих пор не знаю, смогу ли я когда-нибудь доказать ей — и себе, — что она ошибалась.
Правда не освободила нас. Она просто показала нам, кто мы есть на самом деле. И с этим знанием жить труднее, чем с любой ложью.