— Ого! Какая встреча. Прямо семейный портрет в интерьере.
Голос Виталия перекрыл шум работающего телевизора и звон вилок.
Он стоял в дверном проеме тесной прихожей наших общих друзей. С куртки еще капала ноябрьская морось, а на лице блуждала та самая улыбка. Кривая, защитная. Улыбка человека, который прекрасно понимает, что он здесь лишний, но скорее откусит себе язык, чем признается.
Я почувствовала, как Андрей рядом со мной чуть напрягся. Не испугался, нет. Просто его плечо стало твердым, как каменная стена. Он спокойно отложил вилку и посмотрел на моего бывшего мужа. Без вызова. Так смотрят на сквозняк: просто встают и закрывают форточку.
— Здравствуй, Витя, — сказала я ровно.
— Проходи, не студи квартиру.
Прошло полгода с тех пор, как Виталий собрал свои коробки. Полгода с той истории с апельсинами и сменными замками. Мы не виделись, только переписывались по поводу раздела дачи. И вот теперь — день рождения нашей общей подруги Светы.
Виталий прошел к столу, демонстративно громко отодвинул стул напротив нас.
— А я смотрю, Леночка, ты времени даром не теряла. — Он подмигнул Андрею, но глаза оставались холодными.
— Быстро у нас нынче замена игроков происходит. Оперативно.
За столом повисла неловкая тишина. Хозяйка вечера, Света, нервно звякнула половником о кастрюлю с картошкой:
— Виталик, тебе положить горячего? Ты с мороза...
— Мне? — Он обвел взглядом стол, задержался на спокойном лице Андрея, потом снова посмотрел на меня.
— Мне, Светик, налей чего покрепче. А то тут такая атмосфера... густая. От счастья аж дышать нечем.
Тост с двойным дном
Он налил себе полный бокал. Встал. Его качнуло — то ли от усталости, то ли успел «принять для храбрости» перед приходом.
— Я хочу поднять тост, — провозгласил он, поднимая бокал так, словно это была шпага.
— За адаптивность! За тех, кто умеет переобуваться в прыжке. Вот мы, мужики, глупцы. Переживаем, думаем... А у женщин всё просто: один ушел — другой пришел. Свято место, как говорится...
Гости прятали глаза в тарелках. Кто-то кашлянул. Это было не просто некрасиво. Это было жалко. Виталий, которому пятьдесят четыре года, вел себя как обиженный подросток, у которого в песочнице отобрали совок.
Я ждала, что Андрей ответит. Многие мужчины на его месте начали бы «разговор по-мужски». Но Андрей сделал то, что уничтожило весь пафос Виталия куда надежнее кулаков.
Он спокойно взял графин с морсом и налил мне в стакан.
— Лена, тебе «Мимозу» или оливье?
Виталий застыл с поднятым бокалом. Его игнорировали. Его громкий, злой выход превратился в пшик.
— Оливье, пожалуйста, — улыбнулась я.
— И хлеба кусочек.
Виталий плюхнулся на стул. Выпил залпом, не чокаясь. Громко поставил бокал на скатерть.
— Гордые мы, видимо, — буркнул он, но уже тише.
— Интеллигентные. Ну-ну.
Следующие полчаса прошли в тягостном напряжении. Виталий пытался шутить, но смеялся только он сам. Он громко комментировал новости, перебивал именинницу, рассказывал какие-то бородатые анекдоты.
Он был как расстроенный приемник, который никак не может поймать волну. Шумел, трещал, создавал помехи.
Я смотрела на него и не узнавала человека, с которым прожила четверть века. Или, узнавала слишком хорошо?
Вот он потянулся за салатом и чуть не опрокинул соусник. Вот снова косится на Андрея, ищет повод для ссоры.
Андрей же сидел расслабленно. Он держал мою руку под столом. Не сжимал, а просто грел. Его большая теплая ладонь была якорем, который не давал мне скатиться в привычное чувство вины. Раньше я бы уже краснела за мужа, щипала его под столом, шептала «Витя, прекрати».
Сейчас мне было все равно. Это был чужой шум.
Побег на воздух
— Душно тут у вас, — вдруг громко сказал Виталий, отшвыривая салфетку.
— Невозможно просто. Окна законопатили, как в бункере.
Он резко встал, задев бедром стол. Тарелки звякнули.
— Я проветрится, — бросил он в пустоту и направился к балконной двери.
Щелкнула пластиковая ручка. Створка открылась, впустив в натопленную комнату струю ледяного ноябрьского воздуха. Виталий шагнул в темноту, и дверь за ним захлопнулась, но не плотно. Сквозняк тянул по ногам.
Я посмотрела на Андрея. Он чуть кивнул: «Иди, если нужно».
Мне было нужно. Не ради него. Ради себя.
Я встала, накинула на плечи пуховой платок хозяйки, висевший на спинке стула, и вышла следом.
Правда на пятом этаже
На балконе было холодно. Ветер швырял в стекла мокрую крупу — то ли снег, то ли дождь. Виталий стоял, вцепившись руками в перила, и смотрел вниз, на мокрый асфальт двора.
— Что, пришла добить? — спросил он, не оборачиваясь.
Голос его здесь, на холоде, звучал иначе. Без наигранной бравады. Глухо и устало.
— Пришла сказать, какой я баран, а какой твой новый хахаль молодец?
— Нет, Витя, — я прикрыла за собой балконную дверь, отсекая шум праздника.
— Я пришла спросить. Зачем ты это делаешь?
Он резко развернулся. В луче уличного фонаря его лицо казалось серым, старым. Глубокие морщины у рта, мешки под глазами. Где тот лощеный мужчина, который боялся моих микробов полгода назад?
— Что я делаю? — огрызнулся он.
— Я правду говорю! А вы там сидите, святые угодники... Смотреть тошно. «Передай салатик», «спасибо», «пожалуйста». Тьфу! Жизнь — она не такая, Лен. Жизнь — это борьба.
— С кем ты борешься, Витя? С салатом? Или с тем фактом, что мы научились жить спокойно без тебя?
Он дернул плечом, полез в карман за зажигалкой. Руки у него дрожали.
— Ой, не надо мне тут психологию разводить. Спокойно они живут... Скучно вы живете! У меня вот проекты, динамика.
— Он чиркнул колесиком, но огонек вспыхнул и тут же погас на ветру.
— Я, может, сам ушел. Ты не забыла? Я первый ушел.
— Ты сбежал, — поправила я.
— Как сбегал всегда, когда становилось трудно. Когда болели дети. Когда у моей мамы случился удар. Когда текли трубы на даче. Ты всегда находил причину исчезнуть, чтобы переждать бурю в безопасном месте.
— Я не сбегал! — выкрикнул он.
— Я берег нервы! Я такой человек, Лена! У меня тонкая душевная организация, я не выношу стресса. Это природа!
Он жадно затянулся. Дым смешался с паром изо рта.
— Природа, говоришь. — Я подошла ближе. Холод пробирал до костей, но внутри у меня было горячо.
— Удобная позиция. «Я такой родился, любите меня таким».
— Да, родился! — Он ударил кулаком по перилам.
— У меня, может, инстинкт самосохранения острее, чем у других. Я чувствую опасность и ухожу. Так бывает! Это биология! А ты... ты нашла себе этого... валуна. И думаешь, что победила?
Я смотрела на него и видела не врага. Я видела перепуганного мальчика в теле пятидесятилетнего мужчины. Мальчика, который всю жизнь играл в прятки, но так и не нашел, где спрятаться от самого себя.
— Вить, — тихо сказала я.
Он замер, ожидая очередной колкости.
— Скажи мне честно, только сейчас, без зрителей. Ты когда в последний раз просыпался спокойно? Без страха, что сегодня придется что-то решать? Без желания собрать сумку и исчезнуть?
Он открыл рот, чтобы привычно огрызнуться, но промолчал. Огонёк тлел в его пальцах, забытый. Вопрос повис в ледяном воздухе.
Виталий сгорбился. Впервые за вечер он перестал быть похожим на надутого индюка и стал тем, кем был на самом деле: усталым мужчиной в слишком легкой куртке на продуваемом балконе.
Он затянулся, и огонек осветил его дрожащие пальцы.
— Никогда, — глухо ответил он.
— Я никогда не просыпаюсь спокойно, Лен. Я даже когда сплю, слушаю. Знаешь, как зверь в норе? Скрипнет половица, я уже просчитываю: это опасность? Это проблема? Надо бежать или можно еще полежать?
Пепел упал на его рукав, но он даже не стряхнул его.
— Это как тумблер, понимаешь? — Он вдруг повернулся ко мне, и в его глазах блеснула отчаянная надежда.
— Щелк! И всё внутри кричит: «Вали!». Когда ты слегла тогда... я ведь не просто так ушел. Меня физически выталкивало из квартиры. Я думал: сейчас я слягу, работа встанет, деньги кончатся... И ноги сами несли к двери.
— Ноги сами, — повторила я эхом.
— А голова где была?
— А голова придумывала оправдания, — горько скривился он.
— И хорошо придумывала, согласись? Про лимоны, про маму. Я ведь сам верил.
Он выбросил пепел вниз, в темноту двора. Красная точка прочертила дугу и погасла в луже.
— Лен, ну вот скажи. — Он подался ко мне, заглядывая в лицо.
— Если я такой уродился? Ну вот трусливая у меня нервная система. Слабая. Я же не виноват, что у меня инстинкт самосохранения перекручен на максимум? Это как... как цвет глаз. Нельзя же осуждать человека за то, что у него глаза карие?
В комнате за стеклом снова грохнул смех. Там было тепло, светло, пахло мандаринами и жарким. Там сидел Андрей, который не боялся ни моих простуд, ни моих проблем, ни моего прошлого.
А здесь, на семи ветрах, стоял человек, который прожил со мной двадцать пять лет и считал свое предательство генетической особенностью.
Мне стало его жаль. Не той жалостью, от которой хочется прижать к груди. А той, с которой смотришь на сломанную вещь, которую уже не починить.
— Цвет глаз, Витя, не заставляет тебя бросать близких в беде, — тихо сказала я. — Ты путаешь. Характер — это не то, с чем рождаются. Характер — именно то, что ты делаешь с тем, с чем родился.
— Ой, только не надо морали. — Он поморщился, снова напуская на себя обиженный вид.
— Я тебе душу открыл, а ты... Училка.
— Я не учу. Я просто больше не хочу слушать.
Я взялась за холодную пластиковую ручку балконной двери.
— Ты знаешь, в чем твоя главная беда? — спросила я, глядя на его ссутулившуюся фигуру.
— Не в том, что ты убегаешь. А в том, что ты всегда надеешься, что там, куда ты прибежишь, тебя будут ждать. А нас там больше нет.
— Лен...
— Не простудись, Витя. Ты же бережешь здоровье.
Щелчок
Я шагнула внутрь и плотно прикрыла за собой дверь. Ручка повернулась с мягким, окончательным щелчком.
Звук отрезал уличный шум, вой ветра и оправдания бывшего мужа.
В комнате было уютно. Андрей поднял на меня глаза. В них не было вопроса «ну как?», в них было спокойное «я здесь». Он просто подвинул ко мне тарелку с оливье и накрыл мою озябшую ладонь своей. Горячей и надежной.
Я посмотрела на балкон.
За темным стеклом, в синем сумраке ноябрьского вечера, стоял Виталий. Он прижался лбом к стеклу, пытаясь разглядеть нас в освещенной комнате. Снаружи он был похож на мотылька, который бьется о лампу, но стекло не пускает.
Или на рыбу в аквариуме. Только в аквариуме были мы — в тепле и свете. А он остался в открытом океане, который сам для себя выбрал.
Андрей проследил за моим взглядом.
— Ему вызвать такси? — спросил он тихо, чтобы не слышали остальные.
— Он справится, — ответила я, беря вилку.
— У него отличный инстинкт самосохранения.
Я отвернулась от окна. Впервые за полгода мне стало полностью всё равно, куда он побежит дальше. Главное, что больше не ко мне.
А вы думали что: трусость и желание сбежать от проблем — это врожденная черта, которую нужно «понять и простить», или всё-таки выбор взрослого человека?
P.S. Иногда закрытая дверь — это лучший подарок, который можно сделать бывшему. И себе.
Подписывайтесь, скоро обсудим историю про свекровь, которая вырастила такого сына.
Если вы пропустили начало и не понимаете, почему я так спокойно закрыла перед ним дверь — читайте первую часть. Там о том, как муж сбежал от моей простуды вместе с лимонами и как я решилась сменить замки:
Первая серия:
А о том, как жизнь вернула ему этот бумеранг через его же маму (история про дешевые апельсины), читайте во второй части:
Вторая серия: