Шанис стояла на краю пропасти, где двадцать лет назад цвел Сад Слияния. Её когти впились в камень, ладонь прижималась к груди — под чешуёй пульсировала рана, оставленная сестрой. Не физическая. Эта рана — вопрос, отравляющий каждую мысль: «Почему я выжила?»
В магическом шаре перед ней застыл образ цитадели «Гордый»: демоница Ариса и человек Алиса, сплетённые в одно существо. Их союз был насмешкой над её собственным падением.
— Сезон Пепла истончил завесу, — прошипела она. — Но что вы знаете о цене слияния?
Тень у её ног — сгусток первородной тьмы — струилась в щель между плитами. Шанис пошатнулась: Лира в платье из солнечного света, их руки, сплетённые в магическом танце. «Мы станем не богинями, сестра. Мы станем легендой». Она вспомнила тепло ее тела и аромат мирры. Плоть не выдержала. Энергия разорвала Лирино тело, осыпав Шанис алмазной пылью.
— Ты бежала от боли, — прошелестел голос, так похожий на Лирин. Тень приняла облик вороны с глазами из холодного огня. — Они же прижимают её к сердцу, как ребёнка.
Шанис сжала кулаки. Клыки обнажились в оскале, но в глубине души ворочалось нечто чуждое: зависть.
— Их надежда будет вырвана с корнем. На этом месте мы посеем мрак.
— Или найдёшь то, что потеряла? — спросила ворона.
Богиня раздавила шар в пыль, но осколки застыли в воздухе, отражая сотни ликов: её собственный, искажённый болью; Лирин — с улыбкой, какой она была до катастрофы; и лица тех, кто погиб при попытке слияния миров. Их крики застыли в кристаллах, вечным напоминанием о цене дерзости.
Шанис опустилась на колени, проводя пальцами по базальтовому полу. Под тонким слоем пепла проступали мозаики — изображения Сада Слияния в его былом великолепии. Деревья с серебряной корой, цветы, распускающиеся под двумя лунами, ручьи, в водах которых танцевали отражения обоих миров.
«Мы почти успели», — подумала она. Почти.
Она поднялась и прошла сквозь арку, ведущую в глубины гробницы. Стены здесь были покрыты инеем, хотя в Пустошах никогда не бывало холода. Это был холод её сердца, просочившийся в камень.
В центральном зале стоял саркофаг. Пустой. Лира не оставила тела — лишь пыль, которую Шанис собрала и поместила в урну из чёрного обсидиана. Урна стояла на пьедестале, окружённая шестью свечами, пламя которых не колебалось, застывшее во времени.
— Я сделала это ради тебя, — прошептала Шанис, касаясь холодного обсидиана. — Чтобы больше никто не повторил нашу ошибку.
— Ошибку? — эхом отозвалось в зале. — Или чудо, которое ты испугалась завершить?
Шанис резко обернулась. Ворона сидела на краю саркофага, её глаза-угольки горели в полумраке.
— Молчи.
— Они сплелись воедино, Шанис. Человек и демон. Они носят боль как доспехи, а не как цепи. Разве не этого мы хотели с Лирой?
— Мы хотели слить миры! — крикнула Шанис, и стены задрожали. — Не стать уродами, сшитыми из отбросов двух реальностей!
Ворона склонила голову.
— Ты слышала шепот Рощи?
Шанис замолчала. Да, слышала. Сквозь песчаные бури, сквозь толщу камня до неё доносился шёпот корней — голоса тех, кто пытался совершить слияние до неё. Их магия провалилась, обратившись в яд, который теперь разъедал границы между мирами. Хор Корней — так называли их души, вплетённые в древнюю древесину.
— Они зовут меня, — тихо сказала Шанис. — Просят закончить то, что я начала.
— Или просят прощения? — спросила ворона и растворилась в тени.
Шанис осталась одна в зале с пустым саркофагом и застывшим пламенем свечей. Она прижала ладони к вискам. Внутри звучал голос Лиры, каким она помнила его до всего: «Нам не нужны троны, сестра. Нам нужен дом. Один на двоих».
Она выпрямилась. На её чешуе, там, где когда-то были крылья, теперь зияли шрамы. Она отрезала их сама — после того как неслась над горящими деревнями, уничтожая всех, кто пытался повторить её ритуал.
«Если свет и тьма не смогли слиться во мне, они не сольются нигде».
Но Ариса и Алиса доказали обратное. И теперь их цитадель стояла у границ Рощи, как живое противоречие всему, во что верила Шанис.
Она подошла к северной стене, где среди фресок Войны Садов была изображена она сама — в сияющих доспехах, с поднятым мечом. Рядом с ней — Лира, создающая щит из света. Они были непобедимы. До того дня.
Шанис коснулась фрески. Краска осыпалась, обнажив грубый камень под ней.
— Я покажу им, сестра, — прошептала она. — Покажу, что такое настоящая боль. И тогда они поймут, почему я сделала выбор, который сделала.
Где-то в глубине гробницы заскрежетало каменное окошко. Повеяло запахом влажной земли и гниющей древесины. Роща приближалась.
-
В цитадели «Гордый» демон-воин Грак рухнул на колени. Чёрная жижа, пахнущая тленом, хлынула из-под потемневших лат. Алиса почувствовала, как их общее с Арисой горло сжала судорога. Два сердца бились в разном ритме — демонический грохот и человеческий трепет.
«Роща гниёт!» — рыкнула Ариса, когти правой руки впились в подлокотники трона из чёрного дуба. «Выжжем её дотла!»
«Это не чума, — возразила Алиса, в этот раз голос её был тише, но твёрже, чем у богини. Ища опору, она вцепилась в подлокотник левой рукой, пальцы на мгновение почувствовали свежую стружку, отцовские руки, поправляющие её ладонь на резце. — Это боль Хора Корней. Он отвергает нас, взявших его силой».
Когда тело Грака потащили прочь, Алиса заметила блеск под его наплечником. Расстегнув застёжку, она извлекла деревянную фигурку карнас-хаунда — шестиного хищника Пустошей — с трещиной на спине, похожей на улыбку. Её сердце дрогнуло. Последняя деревня у Алхимических пиков. Тот мальчик, прячущийся за материну юбку, когда она учила его вырезать зверей…
Темная жижа, сочащаяся из тела Грака, отступила от игрушки по невидимой границе.
— Она не просто нападает, — прошептала Алиса. — Роща напоминает нам: «Вы не спасли их. Зачем спасать других?»
«Сказки не спасут Рощу!» — голос Арисы дрогнул. В их общем сознании мелькнул образ Грака, сжимающего игрушку в окаменевшей руке.
— Но память спасает нас самих, — Алиса положила фигурку на алтарь. — Если мы исцелим Рощу, мы получим ответ на вопрос: что делать дальше?
Ночью Грака нашли мёртвым. Его кожа была покрыта багровой паутиной трещин, но в руке он сжимал игрушку. На полу — следы когтей, ведущие к алтарю, и втоптанный в пепел след от сапога. Кто-то наблюдал.
Алиса знала — он не первый. И не последний.
Она прошла в свои покои — общее пространство, где сходились два мира: демонические знамёна на стенах соседствовали с человеческими гобеленами, магические кристаллы плавали в воздухе рядом с простыми свечами. На широком ложе они спали, сплетясь в одно тело — демонические рога рядом с человеческим виском, когтистая рука, обвивающая тонкую талию.
«Ты думаешь, Шанис наблюдает за нами прямо сейчас?» — спросила Алиса в их общем сознании.
«Она наблюдает за всем, — ответила Ариса. — Она как рана на лике мира. Никогда не заживает, всегда болит».
Алиса подошла к окну, выходящему на восток, где темнела граница Рощи. Стволы древних деревьев тянулись к небу, их ветви сплетались в арки, похожие на порталы. Иногда сквозь листву проблескивал странный свет — не солнечный, не лунный, а будто из другого времени.
— Когда мы только слились, — тихо сказала Алиса вслух, — ты хотела уничтожить все следы человеческого во мне.
«А ты хотела выжечь демоническое», — отозвалась Ариса, и в их общем голосе звучала горькая усмешка. — Мы пытались убить друг друга изнутри.
— А потом нашли точку равновесия. Боль.
«Боль стала мостом».
Алиса кивнула. Именно так. Их слияние не было мирным. Это была агония, битва двух душ в одном теле. Но в момент, когда казалось, что одна из них должна победить, они вдруг поняли: их объединяет не сила, а утрата. Ариса потеряла свой клан в Войне Садов. Алиса — семью, когда Шанис сожгла её деревню.
Они не слились, чтобы стать сильнее. Они сплелись, потому что больше не могли выносить одиночества.
Стук в дверь заставил её обернуться. Вошёл Марс, его рог, когда-то сломанный в битве с Арисой, был теперь оправлен в бронзу.
— Ещё один, — коротко доложил он. — Воин из дальнего патруля. Нашли у границы Рощи. Жив, но… он не помнит своего имени.
Алиса почувствовала, как сжался их общий желудок.
— Ведите меня к нему.
В лазарете цитадели пахло травами и озоном — смесь демонической алхимии и человеческого целительства. На койке лежал молодой демон с рогами, только начинавшими закручиваться. Его глаза были открыты, но взгляд пустой, словно смотрящий в другое время.
— Он повторяет одно и то же, — сказал лекарь, демон-старуха с руками, покрытыми ритуальными шрамами.
Алиса склонилась над койкой.
— Что ты видишь?
Демон медленно повернул к ней голову.
— Корни… они шепчут… «Зачем ты жива, когда они мертвы?»
Алиса отшатнулась. Та же фраза, которую она слышала в собственных кошмарах.
«Это не случайность, — прозвучал голос Арисы внутри. — Роща знает наши слабости. Она использует их против нас».
— Он придёт в себя? — спросила Алиса у лекаря.
Старуха покачала головой.
— Память — как вода в ладонях. Если вытекла, не соберёшь. Роща выпила его прошлое. Оставила только стыд.
Алиса сжала кулаки. Её ногти — человеческие, но с демонической твёрдостью — впились в ладони.
— А если мы вернём ему память? Не его собственную, а… общую? Память о том, что он защищал?
«Ты предлагаешь лгать ему?»
— Нет. Напомнить. Все мы, демоны и люди в цитадели, потеряли кого-то. Но мы держимся вместе, потому что помним не только потери. Помним и то, за что сражались.
Она вышла из лазарета, чувствуя тяжесть в каждой клетке их общего тела. В коридоре её ждал Марс.
— Шанис активизируется, — сказал он без предисловий. — Наши разведчики видели движение теней у границ Пустошей. Она собирает армию.
— Из кого? — спросила Алиса. — Её слуги-тени не могут долго существовать в нашем мире.
— Не из теней, — мрачно ответил Марс. — Из камня. Она пробуждает статуи в своей гробнице. Оживляет мёртвый камень памятью о тех, кто погиб при слиянии.
Алиса почувствовала ледяной укол страха.
— Она хочет повторить ритуал. Но на этот раз — принести нас в жертву вместо себя и Лиры.
Марс кивнул.
— И у неё есть ключ. Кесс передал вам фигурку, да? Шанис не просто издевалась. Она оставила в ней след. Приманку.
Алиса вспомнила деревянного карнас-хаунда, лежащего на алтаре. Игрушка, которая не тронута чумой.
— Она хочет, чтобы мы использовали её в ритуале.
«И тогда она сможет вмешаться, — закончила мысль Ариса. — Воспользоваться нашей магией как мостом».
— Что будем делать? — спросил Марс.
Алиса посмотрела на свои руки — одну с тонкими пальцами, другую с когтями.
— То, что всегда делали, когда не знали ответа. Будем идти вперёд. И помнить.
-
Ариса возвышалась над Кессом, который сжимал костяной обломок амулета — подарок сына. Тени на стенах неторопливо повторяли их движения.
— Папа, посмотри! — мальчик с золотистыми кудрями протягивал деревянного карнас-хаунда, лицо сияло гордостью. Кесс поправил его пальцы на резце: «Сила в деталях, сынок». Теперь амулет был пустым. Шанис стёрла из его памяти даже имя ребёнка.
— Она велела передать вам это… — голос Кесса звучал, будто эхо в пустой башне. Он протянул Арисе фигурку зверя. — «Пусть Ариса узнает цену надежды».
Алиса взяла талисман. Прикосновение обожгло: в сознании вспыхнули образы — отец, улыбающийся над её первой резьбой; брат, смеющийся над кривой мордой игрушки. «Почему она вернула это именно сейчас?»
«Вырви из него правду!» — потребовала Ариса, когти впились в ладонь до крови.
— Выбор за тобой, — Алиса положила талисман обратно в руку Кесса. — Месть или то, ради чего мы сражались двадцать лет?
Кесс сжал фигурку и покачал головой. В его глазах вспыхнуло последнее прозрение — и тело начало каменеть. Багровые корни поползли по его рукам, но когда он рухнул, его каменеющая ладонь разжалась. Корни отпрянули, шипя, словно от раскалённого железа. Чума, пожиравшая память, не выносила подлинной боли — ту, что невозможно спрятать.
Марс провёл пальцем по шраму на своей шее — след от рогов Арисы. Вспомнил, о том как его дочь когда-то прятала в складках его плаща лепестки алой руды.
— Двадцать лет я верил, что память — слабость, — прошептал он, глядя на тело Кесса. — Но если корни боятся этой кости… Может, Шанис ошиблась не только в магии.
Алиса опустилась на колени рядом с окаменевшим телом. Она провела рукой по его щеке — камень был тёплым, будто в нём всё ещё билась жизнь.
— Он помнил в конце, — тихо сказала она. — Шанис не смогла стереть всё. Осталась искра.
«Искра, которая сожгла его изнутри», — отозвалась Ариса, но в её голосе не было прежней ярости. Была усталость. И что-то ещё — смирение, может быть.
Алиса взяла фигурку карнас-хаунда из раскрытой ладони Кесса. Дерево было гладким от долгого контакта с кожей. Она поднесла её к свету — и заметила то, что не видела раньше. На боку зверя, под лапой, была вырезана крошечная руна. Не демоническая и не человеческая. Древняя, из языка, который забыли ещё до Войны Садов.
— Это ключ, — прошептала она. — Не приманка. Ключ к чему-то в Роще.
«Или от чего-то», — добавила Ариса.
Марс подошёл ближе.
— Что будем делать с телом? Обычно мы сжигаем заражённых, чтобы чума не распространялась.
Алиса покачала головой.
— Он не заражён. Он… завершил путь. Его боль стала щитом в конце. Давайте похороним его у границы Рощи. Пусть корни знают — не все воспоминания можно украсть.
Когда они вынесли тело из цитадели, уже вечерело. Две луны — зелёная Илис и кровавая Мор — поднимались над горизонтом, их свет смешивался в призрачное сияние, окрашивая Пустоши в цвета забытых снов.
Могилу выкопали у самого края Рощи, там, где корни деревьев уже начинали прорастать в каменистую почву. Когда тело опускали в землю, Алиса положила на грудь Кесса фигурку карнас-хаунда.
— Возвращаю тебе то, что тебе дорого, — сказала она. — Может, в ином мире ты найдёшь того, для кого вырезал её.
Земля, падая на каменное тело, издавала глухой звук. Когда могила была засыпана, Марс воткнул в её изголовье своё старое копьё — тот, что Ариса дала ему после битвы при Алхимических пиках.
— Он был хорошим воином, — сказал демон. — Жестоким, но справедливым. Сын его… я видел того мальчика однажды. Улыбался, когда Кесс учил его драться на деревянных мечах.
— Как его звали? — спросила Алиса.
Марс задумался, пытаясь выловить имя из глубин памяти.
— Не помню. Кажется, начиналось на «Л»… Лейн? Лор? — Он покачал головой. — Стёрто. Как будто кто-то взял и вырезал ножом.
«Шанис, — прозвучал голос Арисы. — Она не просто убивает память. Она делает так, будто этих людей никогда не было».
Алиса смотрела на свежую могилу. Ветер с Рощи принёс запах влажной земли и чего-то ещё — сладковатого, как гниющие фрукты.
— Мы должны найти способ остановить её. Не силой. Силу она понимает. Нужно что-то другое.
«Сострадание?» — спросила Ариса, и в этом вопросе звучала не насмешка, а искреннее недоумение.
— Может быть. Или просто готовность слушать.
Они возвращались в цитадель, когда с Рощи донёсся шепот. Не один голос, а множество — мужские, женские, детские. Они пели что-то на забытом языке, и в этой песне была такая тоска, что у Алисы навернулись слёзы.
— Что они поют? — спросила она.
Марс прислушался, его демонические уши дрогнули.
— По-моему… колыбельную. Ту, что пели матери в древнем городе Амдал, перед тем как Шанис стёрла его с лица земли.
Алиса остановилась, глядя на тёмную стену деревьев.
— Они не хотят вредить нам. Они хотят, чтобы мы их услышали.
«Тогда почему они убивают наших воинов?»
— Потому что мы не слушаем! — выдохнула Алиса. — Мы приходим с оружием, с магией. Пытаемся выжечь, уничтожить. А они просто хотят рассказать свою историю.
Марс молчал, глядя на свои руки — руки, которые двадцать лет держали только оружие.
— Я забыл, как слушать, — признался он. — После того как потерял дочь… я закрыл уши. Чтобы не слышать плач других. Чтобы не напоминало.
Алиса положила руку на его плечо.
— Может, пора снова открыть?
Они вошли в цитадель, и тяжёлые ворота закрылись за ними. Но песня Рощи ещё долго звучала в ушах Алисы, смешиваясь с биением двух сердец в одной груди.
-
Перед ареной Марс настиг Арису в коридоре с фресками Войны Садов. Его копьё, унизанное рунами павших, дрожало в руке.
— В трещине доспеха Грака ты увидела не слабость. Ты увидела его.
— А ты, в Арисе видишь только королеву, сломавшую тебе рог? — Алиса коснулась руны на стене: две богиням, держащие общее пламя.
Марс замер. Перед ним встал образ молодой Арисы, вручающей ему копьё после битвы при Алхимических пиках. Её голос тогда не был таким резким: «Сила — не в безупречности. В умении подняться».
— Я вижу ту, кто не даёт нам забыть, за что мы сражались. Даже когда сама в этом сомневается.
На арене Ург рвал цепи, глаза пылали багровым огнём. Рёв сотрясал стены. Марс сжал древко копья:
— Двадцать лет назад ты приказала уничтожить его клан за неподчинение. Но потом дала новое копьё и сказала: «Лучше воин с головой, чем послушный раб». Почему теперь позволяешь чуме калечить его разум?
Ариса рванула воздух когтями:
— Его ярость уничтожит нас!
— Мы вернём ей смысл, — Алиса шагнула к арене с резцом. В руках — не талисман, а память о смехе, который Ург слышал до того, как Шанис убила его дочь.
Она высекала не руны подчинения. Она высекала историю: дракона, убитого Ургом ради спасения сестры; клан, спасённый ценой свободы; лицо девочки — точную копию обломка кости Кесса. Каждый удар отзывался болью в груди Арисы — и впервые за двадцать лет перед её мысленным взором вспыхнул образ Лиры: не в сиянии, а в пыли после битвы при Истоках, держащая умирающего щенка карнас-хаунда. «Все будет хорошо, все будет хорошо...», — шептала она, и в этом шепоте была та самая надежда, которую Шанис сожгла в себе.
Корни Хора впились в раны Урга, но его рык перешёл в хриплый смех:
— Дочь… Шанис сказала: «Верный воин не должен знать других привязаностей».
Алиса вплавила обломок кости в его доспехи. Трещины сплелись в обсидиановые пластины, и в их изгибе мелькнула тень девочки: «Папа, я научилась летать!»
— Я помню, — прохрипел Ург. — Шанис придёт за этой силой. Если ваше единство дрогнет… Роща поглотит вас первых.
Марс опустил копьё:
— Мы создали не оружие. Мы создали Стражника.
Алиса не отводила взгляда от горящих глаз Урга:
— Мы твой якорь. Не хозяева. Не боги.
Ург опустился на колено. Это была не клятва вассала. Это был договор равных.
Когда Ург поднялся, его доспехи уже не были просто металлом. Обсидиановые пластины пульсировали слабым светом, будто в них билось второе сердце. Он повернул голову к Алисе, и в его взгляде не осталось безумия — только тяжелая, выстраданная ясность.
— Она сделала из меня оружие, — сказал он тихо. — Вы сделали из меня памятник.
— Нет, — покачала головой Алиса. — Мы просто напомнили тебе, кто ты. Остальное — твой выбор.
Ург посмотрел на свои руки — огромные, способные дробить камень, но сейчас они дрожали.
— Дочь звала меня «медвежонком». Смеялась, что у меня лапы, а не руки. — Он сжал кулаки. — Я забыл её смех. Забыл, как пахли её волосы после купания в горячих источниках. Шанис стёрла всё, оставив только ярость. Ярость была проще. Не болела.
Марс подошёл ближе.
— Боль — это не слабость, Ург. Это напоминание, что ты ещё жив.
Ург кивнул, и слёзы — густые, как смола — потекли по его щекам, оставляя блестящие дорожки на обсидиановой броне.
— Что теперь? — спросил он.
— Теперь мы идём в Рощу, — сказала Алиса. — Не чтобы уничтожить её. Чтобы поговорить.
Ург нахмурился.
— Вы с ума сошли. Корни разорвут вас.
— Возможно. Но мы должны попробовать.
Они покинули арену, оставив позади сломанные цепи и следы борьбы. В коридорах цитадели их уже ждали другие — демоны и люди, которые слышали пение Рощи и видели, что сделала Алиса с Ургом. В их глазах была не только преданность. Была надежда. И страх, куда же без него.
В покоях Алиса опустилась на ложе, чувствуя, как дрожат её — их — руки.
«Это безумие, — прозвучал голос Арисы. — Мы не знаем, что найдём в Роще».
— Знаем, — тихо ответила Алиса. — Себя. Только себя.
Она подошла к зеркалу — большому, в раме из переплетённых демонических и человеческих костей. В отражении смотрело существо, не похожее ни на демона, ни на человека. Один глаз был цвета воронова крыла, другой — зелёный, как молодая листва. С одной стороны лица выступали небольшие рога, с другой — кожа была гладкой, почти хрупкой. Волосы — смесь чёрных и каштановых прядей — спадали на плечи.
«Кто мы?» — спросила Ариса, глядя на отражение.
— Те, кто помнит, — ответила Алиса. — И это уже немало.
Она повернулась от зеркала и подошла к столу, где лежала карта Безмолвных Пустошей и границ Рощи. Цитадель «Гордый» стояла как раз на стыке двух миров — на том месте, где двадцать лет назад Шанис пыталась провести ритуал слияния. Здесь завеса между реальностями была тоньше всего. Возможно, поэтому их собственное слияние оказалось возможным.
Возможно, поэтому Роща росла именно здесь — как шрам на ране мира.
Алиса провела пальцем по карте, от цитадели к тёмному пятну, обозначавшему сердце Рощи.
— Завтра, — сказала она вслух. — Завтра мы идём.
«А если Шанис нападёт, пока мы будем внутри?»
— Тогда Ург и Марс защитят цитадель. А мы… мы сделаем то, зачем идём.
Она погасила свечи и легла в постель. Во тьке два сердца бились в унисон, наконец-то найдя общий ритм. Два сознания сплелись в одно, и в этом сплетении уже нельзя было понять, где кончается Алиса и начинается Ариса. Может, это и не было важно.
Важно было то, что они помнили. И то, что несли эту память дальше — вглубь Рощи, навстречу тем, кто забыл даже собственные имена.
-
Алиса вела Урга и Марса в сердце Рощи. Стволы шептались на языке, забытом после Войны Садов — когда Лира и Шанис пытались слить миры. Воздух пах влажной землёй, кровью и старыми слезами.
— Хор Корней — не духи, — сказала Алиса, касаясь коры. Под пальцами шевельнулся узор — карта сожжённых деревень. — Это души тех, кто пытался соединить миры насильно. Их магия обратилась против них. Они жаждут не силы. Они жаждут, чтобы их услышали.
Ург сжал кулак. Обсидиановая кора на его плече отозвалась глухим звоном.
— Почему Шанис так нас ненавидит?
Алиса закрыла глаза. В их общем сознании всплыл образ Шанис, испепеляющей деревню: «Если свет и тьма не смогли слиться во мне, они не сольются нигде».
— Она пыталась сделать то же самое. Но выбрала ненависть вместо… этого. — Алиса показала треснувшую игрушку.
Марс достал из-за пазухи потрёпанную ленту — всё, что осталось от дочери. Он хранил её не как память, а как незаживающую рану.
— Я сжёг её вещи, чтобы убить боль. Но она стала тенью.
Корни Рощи потянулись к ленте. Марс осторожно коснулся обсидиановой пластины на доспехах Урга — под пальцами что-то ритмично пульсировало, словно далёкое сердцебиение. В шепоте корней прозвучал детский смех: «Папа, лови меня!».
Они шли глубже, и свет снаружи почти не проникал сквозь сплетение ветвей. Зато здесь светились сами деревья — мягким, призрачным светом, будто лунным, но тёплым. На стволах проступали лица — не вырезанные, а словно проступившие из самой древесины. Мужчины, женщины, дети. Их глаза были закрыты, но рты шевелились, повторяя одно и то же слово на забытом языке.
— Что они говорят? — спросил Ург.
Алиса прислушалась, позволяя своему сознанию — их сознанию — настроиться на ритм Рощи.
— «Помни», — перевела она. — Они говорят: «Помни нас».
Они вышли на поляну, где стояло дерево, не похожее на другие. Его ствол был белым, как кость, а листья — прозрачными, словно кристаллы. Ветви склонялись к земле, образуя нечто вроде купола. Под ним, на корнях-сиденьях, сидели фигуры.
Нет, не сидели. Они были частью дерева — выростами из его корней, принявшими человеческие формы. Их глаза были открыты, и в них горел тот же свет, что и в листьях.
Один из них — женщина с лицом, покрытым узорами, как у древних демонов, — повернула голову к Алисе.
— Ты пришла, — сказала она голосом, который звучал как шелест листьев и звон разбитого стекла. — Мы ждали.
— Кто вы? — спросила Алиса.
— Мы — первые, — ответила женщина. — Те, кто попробовал слить миры до Шанис. Мы думали, что можем создать что-то новое. Красивое. Вместо этого мы создали это.
Она жестом обвела поляну.
— Рощу не из деревьев. Рощу из нас. Наших тел, наших душ, наших воспоминаний.
Ург сделал шаг вперёд, его доспехи звякнули.
— Вы нападаете на наших воинов. Крадёте их память.
Женщина покачала головой.
— Мы не крадём. Мы… напоминаем. Тем, кто забыл, что значит терять. Шанис научила ваш мир бояться боли. Мы показываем, что боль — это не конец. Это начало.
Марс сжал ленту в руке.
— Моя дочь… вы можете вернуть её? Хотя бы память о ней?
В глазах женщины мелькнула грусть.
— Мы не можем вернуть мёртвых. Но можем показать, что они не совсем ушли. — Она протянула руку — не руку, а скорее ветвь, принявшую форму конечности. — Дай мне то, что от неё осталось.
Марс колебался, потом протянул ленту. Женщина взяла её, и лента начала светиться. Из неё, как дым, поднялся образ — девочка лет семи, с рожками, только начинающими расти. Она смеялась, кружась на поляне, которая была здесь до Рощи.
— Папа, смотри! — кричала она голосом, который Марс не слышал двадцать лет. — Я танцую!
Марс упал на колени. Слёзы текли по его щекам, оставляя борозды на старой коже.
— Лира… — прошептал он.
— Это не она, — мягко сказала женщина. — Это эхо. Отпечаток её радости в мире. Шанис думает, что, уничтожив память, она уничтожает боль. Но боль — лишь одна сторона. На другой стороне — любовь. И её не стереть.
Образ девочки растворился, но лента в руке женщины теперь светилась постоянным мягким светом. Она вернула её Марсу.
— Носи это не как траур. Как благословение.
Алиса подошла ближе.
— Шанис идёт на нас. Она хочет уничтожить Рощу. И нас вместе с ней.
Женщина кивнула.
— Мы знаем. Мы чувствуем, как её ненависть разъедает границы миров. Она думает, что, уничтожив нас, она искупит свою вину за смерть сестры. Но вина не искупается уничтожением. Она искупается принятием.
— Как мы можем остановить её? — спросил Ург.
— Не остановить, — сказала женщина. — Понять. Шанис не злодейка. Она раненое существо, которое боится, что если перестанет причинять боль другим, то почувствует свою собственную.
Алиса вспомнила образ Шанис из своих видений — не ту, что сжигает деревни, а ту, что стоит над телом Лиры, пытаясь собрать её из алмазной пыли. Отчаянную. Обезумевшую от горя.
— Она всё ещё любит её, — тихо сказала Алиса.
— Любовь не умирает, — согласилась женщина. — Даже когда кажется, что от неё остались только угли. Иногда достаточно одного дыхания, чтобы раздуть пламя.
Она поднялась — не встала, а скорее выпрямилась, как дерево, растущее на глазах.
— Мы дадим вам то, что просите. Но знайте: взяв это, вы берёте и нашу боль. И нашу надежду. Справитесь ли вы с таким грузом?
Алиса посмотрела на Урга, на Марса, потом на свои руки — две половинки одного целого.
— Мы уже несём груз. Двадцать лет. Ещё немного не сломит.
Женщина улыбнулась — улыбкой, в которой было больше печали, чем радости.
— Тогда идите к Сердцу. Оно в центре Рощи. Там вы найдёте то, что ищете. И то, чего боитесь.
Она сделала движение рукой, и корни на земле расступились, образовав тропинку, уходящую в самую чащу.
— Идите. Но помните: в Сердце Рощи время течёт иначе. То, что вы увидите, может изменить вас. Навсегда.
Алиса кивнула и сделала первый шаг по тропинке. Ург и Марс последовали за ней.
Они не оглядывались. Если бы оглянулись, то увидели бы, как фигуры на корнях снова замирают, их глаза закрываются, а на лицах появляется выражение покоя. Пусть ненадолго.
И как далеко-далеко, на границе Рощи, каменные воины Шанис делают свой первый шаг на живую землю, оставляя трещины, из которых сочится свет.
-
Семь воронов ворвались в зал цитадели. Их перья осыпались пеплом у порога. Один рухнул к ногам Алисы, обратившись в обугленный лист с надписью: «Я видела вашу боль. Это не меняет моего выбора».
— Она не пошлёт гонцов, — сказала Алиса. — Она придёт сама. Не за троном. За нами.
— Пусть попробует! — взревела Ариса, но в её голосе дрожала трещина. Где-то в глубине их общего существа вспыхнул образ Лиры, держащей щенка в пыли битвы.
В своей замковой гробнице Шанис сжимала хрустальный шар. Внутри пылал Ург в новых доспехах, а в его глазах отражался свет, похожий на тот, что исходил от Лириной магии. Пальцы богини сжались, но по чешуе поползли трещины — и в них зацвели узоры коры Хора.
Она услышала голос Лиры:
— Ты убегала от моей смерти. А они несут чужую боль, как дар.
— Они ошибаются! — прошептала Шанис, но слёзы уже падали на шар, расцвечивая лёд изнутри.
— Ты боишься, что они правы.
Где-то в пропасти под замком шевелились легионы. Приказ Шанис прозвучал тише зимнего ветра, но в нём звенела сталь:
— Мы докажем… что боль можно пережить.
— Но нельзя оставить в живых тех, кто делает её оружием.
Шанис отпустила шар, и он повис в воздухе, продолжая показывать сцену из цитадели. Алиса стояла у окна, глядя на приближающуюся бурю — не песчаную, а живую, из камня и тени.
— Они готовятся, — сказала Шанис. — Хорошо. Пусть готовятся. Пусть думают, что память спасёт их.
Она повернулась и прошла в самую глубокую часть гробницы — зал, где хранились артефакты Войны Садов. Оружие, которое никогда не использовалось. Доспехи, которые никто не носил. И в центре — зеркало.
Не простое зеркало. Это был портал, созданный ею и Лирой в первые дни их власти. Они называли его «Оком Двух». Через него можно было увидеть не настоящее, а возможное — то, что могло бы быть, если бы они приняли иные решения.
Шанис подошла к зеркалу и коснулась его поверхности. Холодное стекло стало тёплым, в нём замелькали образы.
Она увидела себя — не такой, как сейчас, а молодой, улыбающейся. Лира рядом, их руки сплетены. Они стоят не в гробнице, а в саду, где цветут деревья с серебряными листьями. Вокруг них — не демоны и не люди, а существа, в которых слились обе природы. Они смеются. Мирно.
— Это могло бы быть, — прошептала Шанис.
— Могло, — отозвался голос из зеркала. Не Лирин — её собственный, каким он был до падения. — Но ты выбрала другой путь.
— Я выбрала правду! — крикнула Шанис. — Слияние невозможно! Лира умерла, пытаясь доказать обратное!
— Лира умерла, потому что ты испугалась, — сказал голос. — В последний момент, когда магия уже сплетала вас воедино, ты отдернулась. Ты испугалась потерять себя. И эта брешь в ритуале разорвала её.
Шанис отшатнулась, как от удара.
— Неправда…
— Правда, которую ты прячешь двадцать лет. Не ритуал был ошибочным. Твой страх был ошибочным.
В зеркале образ изменился. Теперь она видела момент слияния — не такой, как помнила, а со стороны. Видела, как энергия обвивает их, сплетает в одно существо. И видела, как её собственная рука — нет, её сознание — делает рывок назад, создавая разрыв.
Лира не разорвалась из-за избытка силы. Она разорвалась из-за пустоты, которую оставила после себя Шанис.
— Нет… — прошептала она, падая на колени перед зеркалом. — Нет, не могла…
— Могла, — настаивал голос. — И сделала. А потом обвинила в этом магию. В слиянии. Во всём, кроме себя.
Шанис закрыла лицо руками. Её плечи тряслись. Двадцать лет она носила эту ложь как доспехи. Двадцать лет уничтожала всех, кто пытался повторить их путь, думая, что спасает их от той же участи.
А на самом деле она просто не могла вынести мысли, что виновата в смерти сестры.
— Что мне делать? — спросила она, и в её голосе не было больше ни ярости, ни величия. Только отчаяние ребенка, потерявшего всё.
— То, что ты должна была сделать тогда, — ответил голос. — Принять. Простить себя. И идти дальше.
— Но я уничтожила столько жизней… Столько миров…
— И можешь уничтожить ещё больше. Или можешь остановиться.
В зеркале снова замелькали образы. Цитадель «Гордый». Алиса и Ариса, готовящиеся к битве. Ург, чьи доспехи светились памятью. Марс, сжимающий ленту дочери.
И далеко, на границе, её каменные воины — легионы, созданные из её собственной боли и вины. Они ждали приказа. Приказа уничтожить последнюю надежду этого мира.
Шанис поднялась. Слёзы высохли на её щеках, оставив блестящие дорожки.
— Я не могу остановиться, — сказала она. — Не сейчас. Слишком поздно.
— Никогда не поздно, — прошептал голос, и зеркало погасло, став просто куском стекла.
Шанис повернулась и пошла прочь. Её шаги были твёрдыми. Решение принято.
Она выйдет к ним. Покажет им силу своей боли. И если они выстоят… тогда, может быть, она сможет поверить, что есть другой путь.
А если нет… что ж, тогда мир заслужит свою гибель.
Она поднялась на самую высокую башню гробницы, откуда был виден весь Пустошь и темнеющая на горизонте Роща. Ветер трепал её плащ, неся с собой запах пепла и далёкой грозы.
— Лира, — прошептала она. — Если ты где-то там… помоги мне сделать правильный выбор. Или помоги им остановить меня.
Никто не ответил. Только ветер выл в базальтовых стенах, как души тех, кого она погубила.
Шанис закрыла глаза, собрала всю свою мощь — и выпустила её в небо. Столп чёрного пламени взметнулся от башни к облакам, разрывая их, как ткань. Гром прокатился по Пустошам, и земля задрожала.
Сигнал подан. Война начинается.
-
На рассвете Марс подошёл к Ургу у границы Рощи. В руке — лента дочери.
— Расскажи мне о своей девочке, — попросил он, вплетая ленту в трещину на доспехах Стража.
Ург положил огромную ладонь на плечо старого демона. В их молчании сплелись воспоминания: смех детей, не боявшихся пепла; клятвы, вырезанные на коре; плач матерей. Где-то в глубине Рощи древние стволы прошептали:
«Я помню. Я сужу. Я прощаю».
Алиса стояла у окна, сжимая половинку костяного талисмана. Ариса молчала.
«Сколько от меня останется, когда всё это закончится?»
Голос Арисы отозвался в груди, на этот раз без ярости, тихий и усталый:
— Ровно столько, чтобы помнить. И чтобы хватило сил идти дальше.
Сезон Пепла закончился. Наступал Сезон Коры.
Где-то в пропасти легионы Шанис делали первые шаги в тень Рощи — но в их строю не было прежней уверенности.
Впереди их ждал Страж, чьи доспехи хранили песнь бесчисленных поколений, тех кто помнил.
А за ним — две богини, держащие общее пламя, которое не могла погасить никакая тьма.
Ург стоял на границе, глядя на приближающуюся армию. Каменные воины Шанис двигались медленно, но неумолимо. Их шаги оставляли трещины в земле, из которых сочился чёрный дым.
— Их много, — сказал Марс, вставая рядом.
— Достаточно, — ответил Ург. — Чтобы сражаться было интересно.
Он обернулся к цитадели. На стенах уже занимали позиции лучники, маги, воины — демоны и люди плечом к плечу. За двадцать лет они научились не просто терпеть друг друга. Они научились доверять.
Алиса вышла на стену. Она была в простых доспехах — не королевских, а тех, что носили обычные воины. Только в руке она держала не оружие, а тот самый деревянный карнас-хаунд, фигурку, которую передал Кесс.
— Они придут не чтобы сражаться, — сказала она, глядя на каменные легионы. — Они придут, чтобы умереть. Шанис посылает их на смерть, потому что не знает, что ещё делать с болью.
«Значит, мы покажем ей, — прозвучал голос Арисы. — Покажем, что можно жить с болью. Не умирать от неё».
Армия Шанис подошла на расстояние голоса. Каменные воины остановились, их пустые глазницы были обращены к цитадели. Из их рядов вышла фигура — не каменная, а живая. Сама Шанис.
Она шла без доспехов, в простом чёрном платье. Её чешуя поблёскивала в утреннем свете, а на лице не было ни ярости, ни ненависти. Только усталость. Глубокая, всепоглощающая усталость.
Она остановилась в десяти шагах от Урга.
— Я пришла за ответом, — сказала она тихо, но её голос был слышен каждому на стенах. — Вы думаете, что нашли способ жить с болью. Докажите.
Алиса спустилась со стены и вышла к ней. Они стояли друг против друга — богиня, похоронившая мир, и существо, рождённое из слияния двух враждующих рас.
— Мы не будем сражаться с тобой, Шанис, — сказала Алиса.
— Почему? — в голосе богини прозвучало искреннее недоумение. — Я уничтожила ваши дома. Убила ваших близких. Я заслужила вашу ненависть.
— Да, — согласилась Алиса. — Но ненависть — это ещё одна форма бегства от боли. Мы устали бежать.
Шанис смотрела на неё, и в её глазах что-то дрогнуло.
— Что вы предлагаете?
— Помнить, — сказала Алиса. — Вспомнить всё. Не только боль, но и то, что было до неё. Лиру. Сад Слияния. Мечту о мире, где свет и тьма не воюют, а дополняют друг друга.
— Эта мечта убила её!
— Нет, — мягко сказала Алиса. — Её убил страх. Твой страх. Но страх можно преодолеть. Если есть ради чего.
Она протянула фигурку карнас-хаунда.
— Возьми. Это не оружие. Это напоминание. О том, что даже в самом тёмном мире есть место для простой радости. Для игрушки, вырезанной отцом для сына. Для смеха, который не стирается даже смертью.
Шанис смотрела на деревянную фигурку, и её рука дрогнула. Она потянулась, потом отдернула.
— Я не могу… Если я возьму это, я должна буду признать…
— Что ты была неправа? — закончила за неё Алиса. — Да. И что мир не чёрно-белый. Что в нём есть место и для боли, и для надежды. И что одно не отменяет другого.
За спиной Шанис каменные воины стояли неподвижно, ожидая приказа. Но приказа не было. Была только тишина, напряжённая, как струна.
Шанис закрыла глаза. Её плечи содрогнулись.
— Я так устала, — прошептала она. — Двадцать лет носить эту тяжесть… двадцать лет видеть её лицо в каждом сновидении…
— Ты можешь положить её, — сказала Алиса. — Не забыть. Положить. И идти дальше.
Шанис открыла глаза. В них стояли слёзы, но она не вытирала их.
— А если я не смогу?
— Тогда мы поможем, — сказала Алиса. — Как помогли друг другу. Как помогаем всем, кто приходит в цитадель с разбитым сердцем.
Она сделала шаг вперёд и взяла руку Шанис — чешуйчатую, с когтями, которые могли разорвать сталь. Положила в неё фигурку.
— Попробуй. Хоть раз. Поверь, что не всё потеряно.
Шанис смотрела на деревянного зверя в своей ладони. Потом подняла глаза на Алису. На цитадель. На воинов на стенах, которые смотрели на неё не со страхом, а с… жалостью? Нет, не жалостью. С пониманием.
Они знали, что такое потеря. Каждый из них.
— Хорошо, — прошептала Шанис. — Я… попробую.
Она обернулась к своим каменным легионам и подняла руку. Каменные воины начали рассыпаться — не в пыль, а в свет, мягкий, золотистый свет, который поднялся в небо и растворился в облаках.
— Я отпускаю вас, — сказала она. — И прошу прощения. За всё.
Свет погас. На поле осталась только она одна — маленькая фигура в чёрном платье на фоне огромной, безжалостной Пустоши.
Алиса протянула ей руку.
— Пойдём. Домой.
Шанис посмотрела на протянутую руку, потом на своё лицо в отражении полированной стали на доспехах Урга. Увидела не богиню, не разрушительницу. Увидела просто женщину, которая слишком долго несла непосильную ношу.
Она взяла руку Алисы.
— Домой, — повторила она. — Давно я не слышала этого слова.
Они пошли к цитадели, и ворота открылись перед ними. На стенах воины молча наблюдали. Никто не кричал, не ликовал. Было чувство, будто тяжёлая дверь, двадцать лет закрытая, наконец-то скрипнула и приоткрылась. Немного. Но достаточно.
Ург и Марс шли сзади, охраняя их шествие. Ург коснулся обсидиановой пластины на своей груди — там, где была вплетена лента дочери Марса. Пластина пульсировала тёплым светом.
— Она выбрала жизнь, — тихо сказал он.
— Пока что, — ответил Марс. — Путь впереди долгий. Но… начало есть.
Они вошли в цитадель, и ворота закрылись. Но на этот раз не как щит против мира. Как дверь дома, который готов принять всех, кто ищет убежища от бурь — внешних и внутренних.
Прошла неделя. Шанис жила в цитадели, в комнате с окном на Рощу. Она почти не выходила, только смотрела на деревья, слушала их шёпот. Иногда к ней приходила Алиса, они сидели молча или говорили о простых вещах — о вкусе чая, о форме облаков, о том, как свет играет на стенах в разное время суток.
Однажды ночью Шанис вышла в сад, что разбили у восточной стены. Там росли необычные растения — смесь демонических грибов и человеческих цветов. Они светились в темноте, создавая призрачное сияние.
Она села на скамью и закрыла глаза. И впервые за двадцать лет попыталась вспомнить Лиру не в момент смерти, а живой. Её смех. Её привычку крутить прядь волос, когда она думала. Её невероятную, глупую веру в то, что всё будет хорошо.
И странное дело — боль была. Острая, режущая. Но вместе с ней пришло и что-то ещё. Благодарность. За то, что была такая сестра. За то, что была такая любовь.
Слёзы текли по её щекам, но она не пыталась их остановить. Пусть текут. Пусть омывают старые раны. Может, так они начнут заживать.
Она почувствовала чьё-то присутствие и открыла глаза. Рядом стояла Алиса.
— Не могла спать, — сказала Шанис.
— Я тоже, — ответила Алиса, садясь рядом. — Иногда ночью кажется, что всё это сон. Что проснусь в своей старой деревне, до того как…
Она не договорила, но Шанис поняла.
— Прости, — прошептала Шанис. — За твою деревню. За всех.
— Я простила, — сказала Алиса. — Не сразу. Не легко. Но простила. Потому что поняла — если не прощу, то стану такой же, как ты была. И это будет ещё одна потеря. Ещё одна смерть.
Шанис кивнула, глядя на свои руки.
— Что теперь? Что я буду делать?
— Жить, — просто ответила Алиса. — День за днём. Вспоминать. Прощать. Иногда плакать. Иногда смеяться. Как все.
Она встала.
— Завтра мы идём в Рощу — я, Ариса, Ург, Марс. Хочешь пойти с нами?
Шанис посмотрела на неё, удивлённая.
— Вы доверяете мне настолько?
— Доверие зарабатывается, — сказала Алиса. — Но кто-то должен дать шанс его заработать. Мы даём тебе этот шанс. Что ты сделаешь с ним — твой выбор.
Она ушла, оставив Шанис одну в светящемся саду.
Шанис сидела ещё долго, глядя на звёзды. Две луны — зелёная и красная — плыли по небу, их света смешивались, создавая странные тени.
«Лира, — подумала она. — Если ты меня слышишь… Дай мне сил. Дай мне мужества идти этим путём. Новым путём».
Ветер принёс запах Рощи — земли, коры, чего-то древнего и мудрого. И в этом запахе ей почудился знакомый аромат — мирры, любимых духов сестры.
Или это просто показалось.
Неважно. Важно, что в этот момент она почувствовала не одиночество. Почтила связь — с теми, кто был в цитадели. С теми, кто был в Роще. Даже с теми, кого больше нет.
Она поднялась и пошла внутрь. Завтра будет новый день. Новый шаг.
А пока — нужно попробовать уснуть. И, может быть, увидеть во сне не кошмары, а что-то хорошее. Хотя бы на минуту.
Дверь её комнаты закрылась. В саду светящиеся растения медленно покачивались на ветру, будто кивая.
Сезон Коры только начинался. Но первые почки уже набухали на ветвях Рощи. И где-то далеко, на краю Пустошей, пробивался первый за двадцать лет родник — маленький, но упрямый.
Мир не исцелился за одну ночь. Но он сделал первый шаг.
И иногда этого достаточно.