Через год она будет сидеть на съёмной кухне в пять квадратных метров, пить растворимый кофе и смотреть на дождь за окном. Одна. Без мужа, без дома, без половины вещей.
Счастливая.
Но тогда Вероника ещё не знала.
***
Семья Кравцовых собиралась на юбилей свёкра каждый год. Шестьдесят восемь лет Геннадию Павловичу. Длинный стол, накрытый во дворе частного дома. Шашлык. Водка. Салаты в тазиках. Двадцать три человека родни — и все смотрят.
Вероника резала помидоры на летней кухне. Тридцать четыре года. Бухгалтер в строительной фирме, сорок две тысячи в месяц. Одиннадцать лет замужем за Игорем Кравцовым, электриком, пятьдесят пять тысяч, когда есть заказы.
Сын Данила, девять лет, бегал с двоюродными братьями по саду.
Обычный день.
Нож стучал по доске. Ровно. Методично. Вероника считала помидоры. Восемь. Девять. Десять.
— Вероника! — голос свекрови из-за угла. — Майонез неси! Гости ждут!
Она вытерла руки о фартук. Взяла банку. Вышла во двор.
Игорь сидел во главе младшего стола. Рубашка белая, выглаженная ею утром. Лицо красное — уже выпил. Рядом брат Олег, шурин Петро, племянник-подросток.
Вероника поставила майонез. Хотела уйти.
— Стой, — сказал Игорь.
Она остановилась.
— Что это? — он ткнул пальцем в салат. Оливье. Классический, по рецепту свекрови.
— Оливье.
— Я вижу, что оливье. Почему огурцы такие?
Огурцы были нарезаны кубиками. Как всегда. Как одиннадцать лет подряд на каждом семейном празднике.
— Какие?
— Крупные.
За столом притихли. Олег отвёл глаза. Петро потянулся за хлебом — слишком сосредоточенно. Племянник уставился в телефон.
Вероника знала этот момент. Знала его наизусть. Сейчас можно извиниться — и он отпустит. Можно промолчать — и он отпустит. Можно возразить.
Она возразила.
— Они такие же, как всегда.
Ошибка.
Она поняла это сразу. По тому, как дёрнулся мускул на его челюсти. По тому, как он медленно поставил стакан на стол. По тому, как выпрямилась спина.
Одиннадцать лет. Она знала все его движения.
— Такие же?
— Да.
Он встал.
***
Вероника отступила на шаг. Инстинкт.
Игорь подошёл ближе. На них смотрели. Вся родня. Свёкор во главе большого стола. Свекровь с блюдом в руках — застыла на полпути. Золовка Лена с мужем. Троюродные, четвероюродные, соседи, приглашённые на шашлык.
Данила играл где-то за домом. Не видел.
— Ты мне перечишь? — спросил Игорь. Тихо. Почти ласково.
— Нет.
— Только что перечила. При всех.
— Я просто сказала...
— Ты просто сказала. — Он кивнул. — Ты просто сказала.
Рука его поднялась.
Вероника не отшатнулась. Бесполезно. Она знала: если отшатнуться — будет хуже. Если заплакать — будет хуже. Если закричать — будет хуже.
Единственное, что работало — стоять. Молча. Не шевелиться.
Рука остановилась.
Игорь улыбнулся. Обернулся к столу.
— Видали? — спросил он. — Видали, как она со мной разговаривает?
Никто не ответил. Олег налил себе водки. Петро жевал хлеб. Свёкор смотрел в тарелку.
Свекровь поставила блюдо на стол.
— Игорёк, — сказала она, — сядь, остынь. Праздник же.
— Праздник, — повторил Игорь. — Точно. Праздник.
Он сел.
Вероника выдохнула.
Рано.
— Но она должна понимать, — продолжил он, — что есть граница. Что нельзя мужа позорить. Что нельзя при людях. — Он повернулся к ней. — Иди сюда.
Она подошла.
— Ближе.
Ещё шаг.
— На колени.
Мир замер. Солнце стояло высоко. Пахло шашлыком и укропом. Оса кружила над вареньем. Где-то за домом кричали дети.
— Игорь, — тихо сказала Вероника.
— На колени. И извинись. При всех.
Она посмотрела на свекровь. Та отвела глаза.
Посмотрела на свёкра. Он резал мясо.
Посмотрела на Олега, на Петро, на золовку. Все смотрели в стороны. В тарелки. В телефоны. В небо.
Двадцать три человека.
Ни один не вмешался.
Вероника опустилась на колени. Земля была тёплой, прогретой солнцем. Трава щекотала голени под платьем.
— Прости меня, — сказала она. — Я была неправа.
— Громче.
— Прости меня. Я была неправа.
Игорь удовлетворённо кивнул.
— Встань.
Она встала.
— Иди работай.
Она ушла на летнюю кухню. Взяла нож. Продолжила резать помидоры.
Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать.
Руки не дрожали. Она отучила их дрожать.
***
Вечером, в машине по дороге домой, Данила спал на заднем сиденье. Игорь вёл молча. Вероника смотрела в окно.
Деревья. Поля. Заправка.
— Ты понимаешь, зачем я это сделал? — спросил он.
Она не ответила.
— Чтобы ты помнила своё место. Чтобы все помнили. Чтобы уважали.
Молчание.
— Эй.
— Да.
— Ты поняла?
— Да.
— Хорошо.
Он включил радио. Попса девяностых. Он любил попсу девяностых. Когда они познакомились, он ставил эти песни на каждом свидании. Она думала тогда — романтично.
Сейчас — каждая нота резала.
— Я был не слишком жёстким? — спросил он вдруг. Другим голосом. Мягче.
Это тоже она знала. После жёсткости — мягкость. После унижения — забота. Цикл.
— Нет.
— Точно?
— Да.
— Я просто... ты понимаешь. Меня на работе начальник гнобит каждый день. Каждый. Я прихожу домой — хочу уважения. Это нормально?
Она кивнула.
— Я тебя люблю, — сказал он. — Ты же знаешь.
— Знаю.
Он положил руку ей на колено. Тёплая рука. Сильная.
Когда-то от этого прикосновения она чувствовала защищённость. Сейчас — только вес.
Данила пошевелился на заднем сиденье. Пробормотал что-то во сне.
Девять лет. Он всё видел. Всё слышал. Всё понимал.
Или не понимал?
***
Следующие три недели прошли тихо.
Игорь работал. Приходил поздно. Ел ужин. Смотрел телевизор. Ложился спать. Не кричал. Не поднимал руку. Не унижал.
Вероника ходила на работу. Сводила дебет с кредитом. Возвращалась. Готовила. Убирала. Проверяла уроки Данилы.
Обычная жизнь.
Три недели — это её максимум затишья. Она считала. За одиннадцать лет — ни разу не было больше трёх недель. Рекорд — двадцать четыре дня. После рождения Данилы.
На восемнадцатый день она начала собирать информацию.
Не документы. Не деньги. Не вещи. Пока — только информацию.
Сколько стоит однокомнатная квартира в аренду. Двадцать две тысячи, если за кольцевой. Семнадцать — если комната.
Сколько стоит адвокат по разводам. Тридцать тысяч за простое дело. Восемьдесят — если с разделом и детьми.
Сколько она может отложить с зарплаты. Восемь тысяч, если экономить на всём. Пять — реалистично.
Она завела отдельный счёт в другом банке. Карту не выпускала — только приложение. Каждую неделю переводила три тысячи. Игорь не проверял её телефон — слишком для этого ленив.
Маленькие шаги.
На работе была Света. Бухгалтер из соседнего отдела. Сорок один год, разведена, двое детей-подростков.
Вероника начала с ней обедать.
Не каждый день. Два раза в неделю. Не говорила ничего конкретного. Просто слушала.
Света говорила о своём разводе охотно.
— Три года я собиралась, — рассказывала она, помешивая чай. — Три года. Документы, деньги, жильё. Потом ещё восемь месяцев суды. Он оспаривал всё. Место жительства детей. Раздел машины. Дачу.
— Выиграла?
— Частично. Дети со мной. Квартира пополам — продали, разделили. Дачу ему оставила, чтобы отвязался. Машину тоже.
— Жалеешь?
Света посмотрела на неё долго.
— Ни одной секунды.
Пауза.
— Вероника, — сказала Света, — если тебе нужна помощь...
— Мне не нужна помощь.
— Хорошо. Но если понадобится — я здесь.
Вероника кивнула.
Маленькие шаги.
***
Затишье закончилось на двадцать первый день.
Повод был смехотворный. Кетчуп. Вероника купила не тот бренд — привычного не было в магазине.
Игорь увидел бутылку. Посмотрел на этикетку. Поставил обратно.
— Это что?
— Кетчуп. Другой фирмы. Обычного не было.
— Я просил этот?
— Его не было.
— Я тебя спрашиваю: я просил этот?
— Нет.
— Тогда зачем ты его купила?
Данила делал уроки в своей комнате. Дверь была открыта.
— Закрой дверь, — сказала Вероника сыну.
— Не закрывай, — сказал Игорь.
Данила замер. Смотрел то на мать, то на отца.
— Иди к себе, — сказала Вероника. — Закрой дверь.
Данила встал. Пошёл к двери.
— Стой, — сказал Игорь.
Мальчик остановился.
— Сядь. Смотри. Учись, как не надо делать.
Вероника повернулась к мужу.
— Игорь. Не при нём.
— Он должен видеть. Должен понимать, что бывает, когда жена не слушается.
Игорь шагнул к ней.
Вероника знала, что будет дальше. Толчок. Или удар. Или слова — острые, как осколки. При сыне. Чтобы сын видел. Чтобы сын учился.
Она посмотрела на Данилу. Девять лет. Большие глаза. Бледное лицо.
Она приняла решение.
— Данила, — сказала она спокойно, — выйди на улицу. Погуляй во дворе.
— Стоять! — рявкнул Игорь.
Данила дёрнулся. Не двинулся.
— Иди, — сказала Вероника. — Сейчас.
Мальчик посмотрел на отца. На мать. На отца.
И пошёл к двери.
Игорь ударил кулаком по столу. Посуда подпрыгнула. Бутылка кетчупа упала, покатилась.
— Ты что творишь?!
— Он не должен это видеть.
— Я решаю, что он должен!
— Нет.
Одно слово. Короткое. Окончательное.
Игорь замер.
За одиннадцать лет она никогда не говорила «нет». Не так. Не с таким лицом. Не с такими глазами.
Тишина.
— Что ты сказала?
— Я сказала «нет». Данила не будет это видеть. Ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо.
Удар.
Не кулаком. Открытой ладонью. По щеке. Голова дёрнулась.
Вероника устояла.
— Раз, — сказал Игорь.
Она не поняла.
— Ты не поняла? Я буду считать. Каждый удар. Пока ты не извинишься.
Второй удар. Другая щека.
— Два.
Третий. По губе. Солёный вкус.
— Три.
Она смотрела на него. Молча.
— Ты думаешь, это игра? — он усмехнулся. — Думаешь, я остановлюсь?
Четвёртый.
— Четыре.
Пятый.
— Пять.
Шея болела. Щёки горели. Но она не отводила взгляд.
Дверь была открыта. Данила ушёл во двор. Но соседи... соседи могли слышать. Стены тонкие.
— Шесть, — сказал Игорь, замахиваясь снова.
Его рука не дошла до цели.
Кто-то перехватил её. Сзади. Крепко.
Игорь обернулся.
В дверях стоял свёкор. Геннадий Павлович. Шестьдесят восемь лет, но хватка — железная. Всю жизнь на стройке.
Рядом — Данила. Бледный. Трясущийся. С телефоном в руках.
— Папа, — сказал Игорь. — Ты что...
— Отойди от неё, — сказал Геннадий Павлович.
Голос тихий. Страшный.
— Пап, ты не понимаешь...
— Я понимаю. Отойди.
Игорь отступил.
Геннадий Павлович посмотрел на Веронику. На её лицо. На разбитую губу. На красные щёки.
— Данила, — сказал он, — позвони бабушке. Скажи, что мы едем.
— Пап! — Игорь шагнул к нему. — Ты не можешь!
— Могу. Мой дом — мои правила. Не твоя жена — твоя жена. Вероника, собери вещи. Свои и мальчика. На первое время.
Вероника не двинулась.
— Это моя семья, — сказал Игорь. — Моя жена. Мой сын. Ты не имеешь права...
— Я имею право.
Геннадий Павлович сделал шаг к сыну. Близко. Лицом к лицу.
— Я молчал двадцать лет, — сказал он. — Двадцать лет смотрел, как ты становишься тем, кем я был. Думал — перерастёшь. Думал — женишься, остепенишься.
Пауза.
— Я был таким же. Мать твою бил. Ты видел. Ты помнишь?
Игорь молчал.
— Помнишь, как она плакала? Как пряталась? Как ты прятался со мной?
— Это другое...
— Это то же самое. Слово в слово. Удар в удар. Я смотрю на тебя — и вижу себя. Двадцать лет назад.
Старик покачал головой.
— Мне стыдно. Не за тебя. За себя. Что я это допустил. Что я это передал.
Он повернулся к Веронике.
— Собирай вещи.
***
Свекровь встретила их молча.
Она видела лицо Вероники. Синяки проступали уже сейчас. К утру будет хуже.
Данилу уложили в комнате, где когда-то спал Игорь. Старые обои с машинками. Детская кровать, из которой он давно вырос.
Вероника сидела на кухне. Пила чай, который не чувствовала.
Геннадий Павлович сидел напротив. Свекровь стояла у плиты — не готовила, просто стояла.
— Я должен был вмешаться раньше, — сказал старик. — Тогда, на юбилее. Когда он тебя на колени...
— Не надо.
— Надо. Я трус. Всю жизнь. Смотрел, как сын повторяет мои ошибки, и ничего не делал. Говорил себе — не моё дело. Говорил — разберутся сами.
Он покачал головой.
— Но когда Данила прибежал... Когда показал мне видео...
Вероника вздрогнула.
— Видео?
— Он снимал. На телефон. Не знаю, как долго.
Она закрыла глаза.
Её девятилетний сын снимал, как отец бьёт мать. На телефон. Чтобы показать деду.
Потому что больше некому было показать.
— Я его удалю, — быстро сказала она. — Никто не должен видеть...
— Не удаляй.
Свекровь впервые подала голос. Повернулась от плиты.
— Не удаляй, — повторила она. — Тебе пригодится.
Вероника посмотрела на неё.
Свекровь опустилась на стул. Руки сложены на коленях.
— Я прожила с Геной сорок два года. Двадцать из них он меня бил. Ты знала?
Вероника покачала головой.
— Никто не знал. Я хорошо скрывала. Как и ты.
Пауза.
— Потом он перестал. Просто перестал. Я не знаю почему. Может, устал. Может, понял что-то. Игорю тогда было четырнадцать.
Она посмотрела на мужа.
— Поздно.
— Поздно, — согласился Геннадий Павлович. — Он уже видел. Уже впитал.
— Я думала — пройдёт, — продолжила свекровь. — Думала — он встретит хорошую женщину, и всё будет иначе. Когда он привёл тебя...
Она замолчала.
— Ты такая была. Светлая. Улыбчивая. Я думала — может, с ней получится. Может, она его изменит.
— Никто не может изменить другого, — сказала Вероника.
— Знаю. Теперь знаю.
Свекровь взяла её руку.
— Я не буду тебя уговаривать вернуться. Не буду защищать сына. Он мой сын — и я его люблю. Но я не слепая. Он такой же, как отец. Может, хуже.
Пальцы сжали её ладонь.
— У тебя есть видео. Есть синяки. Есть мы — как свидетели. Если хочешь уйти — уходи. Мы поможем.
Вероника молчала долго.
Потом сказала:
— Мне некуда идти.
— Здесь. На первое время. Потом разберёмся.
— Он придёт. Будет скандал.
— Пусть приходит. Я ему не открою.
Геннадий Павлович кивнул.
— Если надо — вызову полицию. На собственного сына.
Вероника посмотрела на них.
Шестьдесят восемь и шестьдесят четыре года. Старики. Пенсионеры. Своя история, свои грехи, своя боль.
И они предлагают ей защиту.
— Почему? — спросила она.
— Потому что хватит, — ответила свекровь. — Потому что мы молчали слишком долго. Потому что есть Данила. И он не должен стать третьим.
***
Игорь пришёл на следующий день.
Вероника слышала его голос из кухни. Громкий. Требовательный.
— Открой! Это мой дом!
— Это мой дом, — ответил Геннадий Павлович через дверь. — И я тебе говорю: уходи.
— Где моя жена?! Где мой сын?!
— В безопасности.
— Какая, к чёрту, безопасность?! Это моя семья! Я имею право!
Пауза.
— Ты имел право — пока не поднял на неё руку.
— Пап! — голос изменился. Мягче. Жалобнее. — Пап, я погорячился. Я был неправ. Но это же не повод...
— Шесть ударов. При ребёнке.
— Я не хотел!
— Хотел. Считал вслух.
Тишина.
— Пап, пожалуйста. Я поговорю с ней. Объясню. Она поймёт.
— Она поняла. Достаточно.
— Ты не можешь держать мою семью в заложниках!
— Могу. И буду. Пока она не решит, что делать дальше.
— Это незаконно!
— Тогда зови полицию.
Снова тишина.
Вероника знала: он не позовёт. Полиция — это протокол. Это вопросы. Это синяки на её лице.
— Ладно, — сказал Игорь. Другим голосом. Холодным. — Ладно. Но ты пожалеешь. Ты и она. Вы все пожалеете.
Шаги. Мотор машины.
Уехал.
Вероника выдохнула.
Свекровь положила руку ей на плечо.
— Это ещё не конец.
— Я знаю.
— Он вернётся.
— Я знаю.
— Но мы готовы.
Вероника кивнула.
Но внутри — сомнение. Острое, как заноза.
Правильно ли она делает? Разрушает семью. Отбирает у сына отца. Настраивает свёкров против сына.
Может, надо было промолчать. Извиниться. Вернуться. Начать сначала.
Одиннадцать лет она так делала. Одиннадцать лет это работало.
Почему сейчас иначе?
Потому что Данила снимал на телефон.
Потому что её девятилетний сын знал, что надо снимать доказательства.
Этого достаточно.
***
Следующие две недели Вероника готовилась.
Она позвонила адвокату. Не тому, который дешёвый. Тому, который хороший. Восемьдесят тысяч за дело.
Денег не было.
Света одолжила тридцать. Без расписки, без процентов.
— Отдашь когда сможешь, — сказала она.
Свёкры добавили ещё двадцать. С пенсии.
— Не отдавай, — сказала свекровь. — Считай — компенсация. За всё.
Адвокат посмотрел видео. Посмотрел на её лицо — синяки уже желтели, но всё ещё видны.
— Дело сильное, — сказал он. — Видеозапись побоев. Свидетели. Он признал — считал вслух.
— Что мне светит?
— Развод — почти гарантированно. Место жительства ребёнка — скорее всего, с вами. Раздел имущества — пополам, по закону.
— Он будет сопротивляться.
— Конечно. Они всегда сопротивляются. — Адвокат пожал плечами. — Но у вас есть козырь. Видео. Он не сможет его объяснить.
Вероника кивнула.
Но адвокат добавил:
— Однако.
— Что?
— Видео снял ребёнок. Девятилетний. В суде будут вопросы: почему он снимал? Сколько раз видел такое раньше? Есть ли у него травма?
— И что это значит?
— Возможно, органы опеки заинтересуются. Возможно, назначат экспертизу. Это займёт время. Месяцы.
Вероника закрыла глаза.
— Альтернатива?
— Договориться. Тихо. Без суда.
— Он не согласится.
— Попробуйте.
Она попробовала.
Позвонила Игорю. Предложила встретиться.
Он согласился. Сразу. Слишком быстро.
Встреча — в кафе в центре. Людное место. Безопасное.
Вероника взяла с собой диктофон. Включила заранее.
Игорь пришёл в костюме. Выбрит. Подстрижен.
— Ты хорошо выглядишь, — сказал он.
Она не ответила.
— Вероника, — он наклонился ближе, — я был неправ. Полностью. Абсолютно. Я это признаю.
Она ждала.
— Я пошёл к психологу. Записался на курс управления гневом. Начал работать над собой.
— За две недели?
— Это только начало. Но я хочу измениться. Ради тебя. Ради Данилы. Ради нас.
Его глаза были влажными. Голос дрожал.
Когда-то она верила этому. Каждый раз — верила.
— Я хочу развод, — сказала она.
Молчание.
— Что?
— Развод. Без скандала. Данила остаётся со мной. Квартиру продаём, делим пополам. Ты получаешь право видеться с сыном — раз в две недели, под моим присмотром.
— Под присмотром?!
— После того, что было — да.
Игорь откинулся на спинку стула.
— Ты серьёзно.
— Абсолютно.
Пауза.
И потом — смех. Тихий, недобрый.
— Ты думаешь, это так работает? — спросил он. — Ты думаешь, ты можешь просто так забрать моего сына, мою квартиру, мою жизнь?
— Я не забираю. Я прошу честный раздел.
— Честный? — он усмехнулся. — Я одиннадцать лет на тебя работал. Одиннадцать лет кормил тебя, одевал, терпел. И ты хочешь честный раздел?
— Ты меня бил.
— Пару раз. Когда ты того заслуживала.
Вероника почувствовала, как сжимается горло.
— Я этого не заслуживала.
— Заслуживала. Каждый раз. И ты это знаешь.
Он встал.
— Не будет никакого развода. Не будет никакого раздела. Ты вернёшься домой. С Данилой. И мы забудем этот бред.
— Нет.
— Да. Потому что если нет — я тебя уничтожу. Я найду адвокатов. Я найду свидетелей. Я докажу, что ты психически нестабильна. Я заберу сына.
Он наклонился к ней. Близко. Его дыхание — на её лице.
— И ты останешься с ничем. Без ребёнка. Без денег. Без дома. Одна.
Он улыбнулся.
— Подумай. Хорошо подумай.
И ушёл.
Вероника сидела. Диктофон записывал её дыхание. Частое. Рваное.
Он не согласится.
Будет война.
***
Суд был через четыре месяца.
Четыре месяца она жила у свёкров. Четыре месяца Игорь звонил, угрожал, умолял, снова угрожал. Четыре месяца Данила ходил в новую школу — другой район, подальше.
Адвокат готовил документы. Вероника собирала доказательства.
Видео. Аудиозапись из кафе. Справка из травмпункта — она всё-таки съездила, задним числом сфотографировав синяки. Показания Светы — как коллеги, видевшей её состояние.
Игорь тоже не сидел сложа руки.
Он нанял адвоката. Хорошего, дорогого. Нашёл свидетелей — соседей, которые говорили, что ничего не слышали. Что семья была нормальная. Что она сама виновата.
Он написал заявление в опеку. О том, что мать настраивает ребёнка против отца. Что использует сына в своих целях. Что травмирует его.
Опека приходила дважды. Разговаривала с Данилой. Смотрела условия.
Условия были — комната свёкров. Раскладушка. Стол для уроков.
— Вы понимаете, — сказала женщина из опеки, — что это не лучшие условия для ребёнка?
— Я понимаю, — ответила Вероника.
— Отец предлагает вернуть его в квартиру. В его комнату. К его игрушкам.
— И к его побоям.
— Это ещё не доказано.
Вероника показала ей видео.
Женщина посмотрела. Лицо не изменилось.
— Видео может быть вырвано из контекста.
— Какой контекст? Он бьёт меня. Считает удары. При ребёнке.
— Это решит суд.
Суд.
В зале было холодно. Зима. Отопление работало плохо.
Вероника сидела рядом с адвокатом. Игорь — через проход. Смотрел на неё. Улыбался.
Судья — женщина лет пятидесяти. Строгое лицо. Очки на цепочке.
— Истица просит расторгнуть брак, определить место жительства несовершеннолетнего с матерью, разделить совместно нажитое имущество, — читала она. — Ответчик возражает.
— Возражаю, — подтвердил адвокат Игоря. — Мой клиент готов сохранить семью. Он признаёт ошибки и хочет работать над отношениями.
— Ваша честь, — сказал адвокат Вероники, — истица представляет доказательства систематического домашнего насилия. Видеозапись, аудиозапись, медицинская справка, показания свидетелей.
Судья посмотрела на Игоря.
— Ответчик, что вы можете сказать по поводу видеозаписи?
Игорь встал.
— Ваша честь, — голос его был ровным, спокойным, — это был единичный случай. Я потерял контроль. Я раскаиваюсь. С тех пор я посещаю психолога и работаю над собой.
— Видео показывает, как вы наносите супруге шесть ударов по лицу. При ребёнке. Считая вслух.
— Я был пьян. Это не оправдание, но объяснение.
— Судя по справке, вы нанесли ей побои, повлёкшие гематомы лица и шеи.
— Я сожалею.
— Вы угрожали ей на аудиозаписи. Обещали уничтожить. Забрать ребёнка.
Пауза.
— Я был в состоянии аффекта.
— Каждый раз?
Молчание.
Судья сняла очки.
— Ответчик, — сказала она, — я вижу здесь паттерн. Не единичный случай. Паттерн.
Она взяла листок.
— Вы понимаете, что вам грозит? По статье 116.1 УК РФ — до двух лет ограничения свободы за побои близкого лица.
Адвокат Игоря вмешался:
— Ваша честь, уголовное дело не возбуждалось...
— Пока.
Снова молчание.
— Мне нужен перерыв, — сказала судья. — Для ознакомления с материалами. Заседание продолжится через час.
Час.
Вероника вышла в коридор. Адвокат пошёл курить.
Игорь стоял у окна. Один. Его адвокат говорил по телефону.
Она подошла.
Не знала зачем. Просто подошла.
— Вероника, — сказал он.
Она молчала.
— Пожалуйста. — Голос тихий. Надломленный. — Пожалуйста, не делай этого.
— Чего?
— Не разрушай всё. Мы можем начать сначала. Я изменился.
Она посмотрела на него.
Тот же человек. Та же улыбка. Те же глаза.
Одиннадцать лет.
— Или что? — спросила она.
— Что?
— Ты сказал «пожалуйста». Обычно после этого идёт «или».
Он моргнул.
— Нет. Никакого «или». Просто прошу.
— А если я откажусь?
Молчание.
— Игорь, — сказала она, — если я откажусь — что ты сделаешь? Снова ударишь? Снова будешь считать? При всех?
— Нет.
— Нет? — она качнула головой. — Потому что мы в суде? Или потому что ты изменился?
— Потому что я понял.
— Что ты понял?
— Что был неправ.
— Ты был неправ одиннадцать лет. Каждый раз — ты «понимал». Каждый раз — «раскаивался». Каждый раз — «больше не повторится».
Она сделала шаг ближе.
— А потом повторялось. Снова и снова. Знаешь почему?
— Почему?
— Потому что тебе нравится. Контроль. Власть. Страх в моих глазах. Тебе это нравится. И ты никогда не остановишься добровольно.
Она видела, как меняется его лицо. Как мягкость стекает. Как проступает то, что под ней.
— Ты ошибаешься, — сказал он. Другим голосом.
— Нет. Впервые за одиннадцать лет — я не ошибаюсь.
Она повернулась.
— Вероника.
Она не обернулась.
— Ты пожалеешь.
Она остановилась.
— Или я, — сказала она, — или ты. Выбирай.
И пошла к залу.
***
Развод оформили через два месяца.
Данила остался с ней. Квартиру продали, деньги разделили. Её доля — два миллиона. Минус долги, минус адвокат, минус съём жилья на время процесса. Осталось девятьсот тысяч.
Хватило на первый взнос по ипотеке. Однушка. Сорок квадратов. Новостройка на краю города.
Игорь получил право видеться с сыном раз в две недели. Первые три визита были — потом перестал приходить. Нашёл другую. Переехал в другой город.
Данила не плакал.
Свёкры звонили иногда. Поздравляли с праздниками. Спрашивали о внуке.
— Как вы? — спрашивала свекровь.
— Нормально.
— Справляетесь?
— Да.
Это была не ложь. И не правда.
Вероника работала. Платила ипотеку. Водила Данилу в школу и на карате. Готовила ужины. Стирала бельё. Жила.
По вечерам — сидела на кухне. Пила чай. Смотрела в окно.
Одна.
Иногда накатывало. Странное. Она скучала — не по Игорю, нет. По чему-то другому. По привычке? По понятному миру, где всё плохо, но знакомо? По иллюзии семьи?
Потом проходило.
Она записалась к психологу. Ходила раз в неделю. Дорого — пять тысяч за сеанс. Но надо.
— Вы чувствуете вину? — спрашивала психолог.
— Иногда. За то, что осталась так надолго. За то, что Данила всё видел. За то, что не ушла раньше.
— Вы ушли. Это главное.
— Да. Наверное.
Пауза.
— Вы счастливы?
Вероника думала долго.
— Нет, — ответила она. — Но я спокойна. Это лучше.
Она вышла из кабинета.
На улице шёл дождь.
Она раскрыла зонт. Пошла к метро. Данила ждал у бабушки — забрать после школы.
Женщина шла рядом. Синяк под глазом, замазанный тональным.
Вероника узнала её взгляд.
Не остановилась. Не заговорила.
Но подумала: это могла быть я. Год назад. Пять лет назад. Одиннадцать.
Зонт защищал от дождя.
Больше ничего не нужно было защищать.
