Из семи женщин, арестованных органами госбезопасности в Иванове осенью сорок первого, шесть получили по десять лет лагерей. Седьмую приговорили к расстрелу.
Их мужья в это время сражались на фронте, а жены выходили на площадь с лозунгами.
Что же довело советских работниц до такого шага в тылу, в «текстильной столице», в самый тяжелый период войны?
Документы об этих событиях рассекретили только в девяностых. До того была тишина. В советских учебниках про героический тыл всё было гладко, писали, что женщины заменили мужчин у станков и помогали ковать победу.
Про бунт не было ни слова.
Осенью сорок первого в Иваново эвакуировали управление Наркомата текстильной промышленности. Город окончательно стал «текстильной столицей СССР». На фабриках, где до войны трудилось по семь-двенадцать тысяч человек, остались одни женщины. Мужчин мобилизовали почти поголовно, остались только те, у кого была бронь, а это в основном административный персонал.
Социальный разлом был налицо: у станка стояла голодная работница, в кабинете сидел обеспеченный сотрудник с бронью.
Зарплаты упали вдвое, и вместо довоенных восьмисот рублей платили четыреста. В столовых давали пустые щи и ячневую кашу на воде, а начальство отоваривалось в спецраспределителях, закрытых для простых смертных.
Работница Лобова с фабрики имени Ногина не сдерживалась:
«Ходим голодные, сил нет. Начальство получает пайки в закрытом магазине, им жить можно».
Эти слова попали в досье чекистов.
В сентябре по цехам пошли «волынки» - так на местном жаргоне называли стихийные стачки, когда ткачихи глушили моторы и отказывались работать. Партийные инструкторы Козлов и Сидоров отправили в центр тревожную депешу на имя товарища Шамберга.
Ситуацию они описывали без прикрас, мол, волнения охватили уже девять предприятий в Вичугском и Фурмановском районах, работницы самовольно покидают смены. Но куда опаснее остановки производства были настроения людей.
На собрании фабрики имени Ногина работница Кулакова во всеуслышание заявила:
«Гитлер у нас хлеб не отбирал, мы сами ему поставляли. А теперь нам пайки режут, для него, что ли, берегут?».
Единственные оставшиеся в цехах мужчины, мастера Соболев и Киселёв, тоже не молчали, обещая «рассчитаться с властью», если их попытаются призвать. А на комбинате «Большевик» прядильщица бросила в лицо парторгу Агаповой страшные слова:
«Не дай бог победят Советы, так вас, коммунистов, народ сам на вилы поднимет».
И говорилось это не шепотом по углам, а громко, при свидетелях. Голод лишил женщин страха.
В ответ на докладную записку начальство спустило директиву:
«Командировать в помощь обкому группу опытных агитаторов».
О том, чтобы дать людям еды, речи не шло.
Приезжие лекторы пытались успокоить бунтующих работниц. Но объяснить изможденным женщинам, почему руководство получает спецпайки в закрытых распределителях, а они падают в голодные обмороки, у агитаторов не получалось.
Это лишь подливало масла в огонь.
А потом случилось главное. Немцы подступали к Москве, было решено эвакуировать предприятия. Рабочих об этом никто не предупредил.
Утром 18 октября 1941 года работницы Меланжевого комбината имени Фролова пришли на смену к шести часам. Но вместо гула станков услышали стук молотков. Оборудование начали снимать с фундаментов молча, без объявлений, словно совершали кражу.
Станкообходчица Бутенева первой возмутилась происходящим:
«Станки вам дороже людей? Сначала вывезите наши семьи, детей спасите! А железо вывозить не дадим!».
Женщины её поддержали. В ход пошел рабочий инструмент. Ящики с упакованным оборудованием начали вскрывать и ломать. Директор комбината Частухин попытался выступить, но его слушать не стали. Аргумент у толпы был один: если станки увезут, город останется без работы и без хлебных карточек.
Волна протестов перекинулась на соседние фабрики.
На прядильной фабрике полторы сотни разъяренных женщин ворвались в кабинет директора Растригина. Тот чудом успел выбежать через черной ход и несколько часов прятался в цехе, накрывшись брезентом, пока толпа не схлынула.
Директору ткацкой Николаеву пришлось забаррикадироваться в собственной квартире, ему открыто угрожали расправой.
Совсем дикая сцена произошла на фабрике им. Дзержинского. Когда работницы встали стеной перед оборудованием, секретарь партбюро Филиппов в бессильной злобе сам начал крушить станки кувалдой назло протестующим.
Женщины едва не растерзали его на месте.
Руководство пыталось шантажировать коллектив подрывом фабрики. Ответ работниц, зафиксированный в протоколах НКВД, был такой:
«Пусть станки стоят. Придет немец, будем работать при немце, лишь бы кормили».
В городе Приволжске, в тридцати верстах от Иванова, бунт вспыхнул из-за мобилизации на рытье окопов. В списки включили всех: и стариков, и многодетных матерей. Триста работниц Яковлевского льнокомбината пошли поднимать народ. В отчаянии выкрикивали антисоветские лозунги, поминая «батюшку Гитлера». Кричали не от любви к врагу, а от безысходности и страха или назло сытому начальству.
Разбираться с ЧП на Меланжевый комбинат приехала вся верхушка области: секретари обкома Пальцев и Капранов, а с ними начальник местного НКВД Блинов. Картина, представшая перед ними, пугала, ведь во дворе завода бурлило море из тысячи доведенных до отчаяния женщин.
Выступать пошел Пальцев.
Георгий Николаевич был молод, ему едва стукнуло тридцать пять лет. Он оценил ситуацию и принял решение, которое шло вразрез с постановлением Государственного комитета обороны. Он объявил демонтаж прекратить, станки вернуть на места, работу возобновить.
Решение Пальцева толпа встретила гулом одобрения. Самые ответственные вышли в ночную смену в тот же день, и уже 20 октября комбинат вернулся к полной загрузке.
Накал страстей спал за пару дней. Женщины, выпустив пар и отстояв станки, вернулись к работе. Казалось, гроза миновала.
Однако система ничего не забыла.
Как только фронт отодвинулся от Москвы, областное управление НКВД отчиталось о «мерах по изоляции антисоветского элемента». Военный трибунал быстро рассмотрел дела зачинщиц беспорядков на Меланжевом комбинате.
Осуждённых было семеро.
Имена в архивах скрыты за инициалами: С., Е., С., Г., Я. и Д. Шестеро отправились в лагеря на 10 лет. Седьмую, под литерой Д., приговорили к высшей мере наказания.
Кем она была?
Скорее всего, обычной работницей, чей муж был на фронте. Но в октябре сорок первого она кричала то, чего власть простить не могла.
Георгий Пальцев, сорвавший эвакуацию, репрессирован не был. Он руководил областью до 1944 года, затем пошел на повышение.
Умер своей смертью в 1964 году.
Говорят, Пальцев сначала успокоил бунт уступками, а затем хладнокровно сдал активисток чекистам. Другие считают, что он спас сотни жизней, нарушив приказ ГКО об эвакуации и рискуя собственной головой. Истину теперь каждый выбирает сам.
Кстати, в годы войны Меланжевый комбинат получил переходящее Красное знамя.
В заводском музее «Меланжист» эта награда занимает почетное место, но о событиях октября сорок первого там предпочитают не вспоминать.