Оно висело в витрине уже третий месяц.
Каждое утро я шла мимо этого магазинчика на углу – маленького, с одним манекеном без головы и ценником мелким шрифтом. Каждое утро замедляла шаг. И каждое утро говорила себе: "Ольга, тебе сорок семь. Куда тебе это?"
А оно висело. Ждало.
Коктейльное, чуть выше колена, с запахом на талии. Не кричащее – благородное. Такой оттенок красного, который не орёт "посмотрите на меня", а тихо говорит "я знаю себе цену". Двенадцать тысяч. Я видела ценник каждый день. И каждый день проходила мимо.
Тридцать лет я работаю парикмахером. Тридцать лет. Начала в семнадцать – мама устроила к знакомой в салон, "чтоб при деле была". Руки у меня хорошие, клиентки это ценят. Короткие ногти, никакого маникюра – какой маникюр, когда целый день в воде и химии. Седая прядь у виска – крашу раз в месяц, но она всё равно пробивается. Усталые глаза с морщинками. Морщинки, правда, от улыбок. Я много улыбаюсь на работе. Положено.
А дома улыбаться некому.
Гена – мой третий муж. Восемь лет вместе. Он не пьёт, не бьёт, не гуляет. Идеальный, да? Вот и я так думала. Думала, что после первых двух браков – один с алкоголиком, второй с изменником – я наконец нашла спокойствие. Нашла. Спокойствие оказалось похоже на тишину в пустой комнате.
Он работает. Приходит. Ужинает. Смотрит телевизор. Ложится спать. Работает. Цикл замкнулся.
Ему пятьдесят два. Залысины, очки для чтения, привычка хмуриться при любом разговоре о деньгах. Комплименты разучился говорить где-то между первым браком и мной. Может, и не умел никогда – я не спрашивала. Зачем? Он же "надёжный".
В понедельник я снова шла мимо витрины.
Было минус пятнадцать. Я куталась в пуховик, который купила четыре года назад на распродаже. Под пуховиком – серый свитер. Под свитером – я. Какая именно – уже не помню. Когда-то была другой. Наверное.
Оно висело на манекене. Красное на белом. Как вызов.
Я остановилась. Просто встала посреди тротуара, и люди обходили меня, как препятствие. Кто-то буркнул "стоит тут". Я не двинулась.
Я глядела на витрину. Оно глядело на меня. Молча. Без упрёка. Просто висело и ждало.
Я опоздала на работу на семь минут.
***
В салоне было тепло и пахло кофе. Радио бормотало что-то про погоду. Моё кресло – у окна, как всегда. За тридцать лет я сменила четыре салона, но кресло у окна – это святое.
Первая клиентка – Зоя Петровна. Она рассказывала про внука, который "совсем от рук отбился, представляете, Оленька, двадцать пять лет, а всё в игры играет". Я кивала. Я всегда киваю.
Вторая – молодая, лет двадцать пять, хотела "что-нибудь дерзкое". Сделала ей каре с асимметрией. Она разглядывала себя в зеркало так, будто увидела впервые. Я помню это чувство. Кажется.
Третья – Людмила.
Люда – моя постоянная клиентка уже лет десять. Ей пятьдесят три, она разведена, красится в блондинку, носит яркий маникюр и смеётся так громко, что слышно на улице. Живёт одна, ездит в Турцию каждый сентябрь и говорит, что "жизнь слишком короткая, чтобы экономить на себе".
Я её не понимаю. Но завидую. Тихо, про себя.
– Оль, ты чего смурная? – поинтересовалась она, усаживаясь в кресло.
– Я? Нормальная.
– Ага. Нормальная. Руки дрожат, глаза пустые, улыбка приклеенная. Рассказывай.
Я взяла расчёску. Провела по её волосам. Они пахли каким-то дорогим шампунем – не тем, что продают в супермаркете.
– Видела одну вещь, – проговорила я. Сама не знаю, зачем.
– Какую?
– Красное платье. В витрине. На углу, где раньше аптека была.
– И?
– Красивое.
Люда посмотрела на меня через зеркало. Долго. Потом спросила:
– Купила?
– Нет.
– Почему?
Я пожала плечами.
– Дорого, – ответила я.
Люда фыркнула. Громко, на весь салон.
– Оля. Ты работаешь шесть дней в неделю. Ты кормишь мужа, ни разу за десять лет, что я тебя знаю, не ездила в отпуск. Ты заслужила чёртов наряд.
Я промолчала. Начала стричь.
– Сколько стоит? – не унималась Люда.
– Двенадцать.
– Это же копейки!
Для неё – копейки. Для меня – нет.
Люда поймала мой взгляд в зеркале.
– Оль, – произнесла она тихо, без обычного напора. – Когда ты последний раз что-то покупала для себя? Не для дома. Не для него. Для себя.
Я думала. Долго.
Не вспомнила.
***
Вечером я рассказала мужу про эту вещь.
Не знаю, зачем. Может, хотела, чтобы он сказал: "Купи, ты заслужила". Может, хотела разрешения. Может, просто хотела, чтобы он меня услышал.
Он сидел на кухне, ужинал. Телевизор бубнил новости. Я стояла у плиты, мыла сковородку.
– Видела сегодня одно платье, – бросила я. – Красивое. Красное.
– Угу, – буркнул он, не отрываясь от тарелки.
– Думаю, может, купить.
Он поднял голову. Взглянул на меня поверх очков.
– Сколько?
– Двенадцать тысяч.
Он хмыкнул. Этот звук – что-то среднее между смешком и вздохом.
– Двенадцать тысяч за тряпку?
– Это не тряпка. Это платье.
– И куда ты в нём пойдёшь?
Я молчала. Правда – некуда. Мы не ходим в рестораны. Мы не ходим в гости. Мы не ходим никуда.
Он снял очки. Потёр переносицу. И произнёс то, что я запомнила навсегда:
– Оля, в твоём возрасте такое носить? Красное? Ты же не девочка.
Я выключила воду.
Сковородка осталась в раковине. Я вытерла руки. Медленно. Аккуратно.
– Спокойной ночи, – бросила я.
И ушла в спальню.
Он даже не заметил, что я не ответила.
***
Во вторник утром я снова шла мимо витрины.
Оно было на месте. Красное на белом. Ждало.
Я остановилась. Посмотрела на него. Взглянула на своё отражение в стекле – серый пуховик, усталое лицо, седая прядь.
"В твоём возрасте такое носить".
Мне сорок семь. Не девяносто. Не семьдесят. Сорок семь. Я ещё живая. Вроде бы.
Я толкнула дверь магазина.
Звякнул колокольчик. Внутри было тепло, пахло чем-то цветочным. Продавщица – молодая, лет тридцать, с идеальным макияжем – подняла голову от телефона.
– Здравствуйте! Чем могу помочь?
– Вещь в витрине, – произнесла я. – Красная. Можно примерить?
Она улыбнулась. Профессионально, но как-то тепло.
– Конечно! Какой у вас размер?
– Сорок шестой.
Она достала наряд из витрины. Проводила меня в примерочную. Задёрнула шторку.
Я осталась одна.
Сняла пуховик. Серый свитер. Джинсы. Посмотрела на себя в зеркало – бельё не новое, тело не идеальное. Живот есть. Бёдра есть. Грудь – ну, была лучше.
Надела его.
Оно село идеально. Запах на талии – именно там, где нужно. Не вульгарно. Красный цвет – оказалось, мне идёт. Я и не знала.
Я разглядывала себя в зеркало. И не узнавала.
Это была не та женщина, которая каждый день идёт на работу в сером свитере. Не та, которая моет сковородки. Не та, которой сказали "в твоём возрасте".
Это была какая-то другая Ольга. Та, которую я забыла.
– Как вам? – спросила продавщица из-за шторки.
– Я беру, – ответила я.
Голос был чужой. Уверенный.
Я достала карту. На ней было четырнадцать тысяч – отложенные на "всякий случай". Всякий случай наступил.
Двенадцать тысяч списались.
Покупку положили в красивый пакет. Продавщица проговорила: "Вам очень идёт, носите с удовольствием". Я кивнула. Вышла на улицу.
Было минус пятнадцать. Я улыбалась.
***
Вечером я надела наряд дома.
Просто так. Без повода. Вышла из спальни в кухню, где он смотрел телевизор.
Он поднял голову. Взглянул на меня. Поверх очков, как всегда.
Я ждала. Сама не знаю, чего. Может, "красиво". Может, "тебе идёт". Может, хотя бы удивления.
Он фыркнул.
– Купила всё-таки?
– Купила.
– Двенадцать тысяч на ветер.
– Это моя зарплата.
– Ну да. Твоя зарплата, твои деньги, твоё дело.
Он отвернулся к телевизору. Разговор окончен.
Я стояла посреди кухни. В этом наряде. Как дура. Глаза защипало, но я не заплакала. Не буду. Не дождётся.
Ушла в спальню. Сняла его. Повесила в шкаф. Аккуратно, на бархатные плечики, которые нашла в коробке со старыми вещами.
Легла спать.
Он пришёл через два часа. Лёг рядом. Молча.
Я лежала и думала: двенадцать тысяч зря? Может, прав? Может, я правда уже не девочка? Может, поздно?
А потом подумала другое.
К чёрту.
***
На следующий день, вечером, я зашла к косметологу.
Марина – моя ровесница, работает в салоне красоты через два дома от нашего. Мы знакомы лет пять, но я ни разу не была у неё клиенткой. Дорого.
А сегодня я зашла.
– Оль? – она удивилась. – Ты к кому?
– К тебе. Можешь сделать мне что-нибудь с лицом?
Она улыбнулась. Широко. Я не знала, что кожа может уставать. Оказывается, может.
Она делала что-то – я не запоминала названия. Маски, сыворотки, массаж. Было приятно. Так приятно, что в какой-то момент я поняла, что плачу.
– Всё хорошо? – спросила Марина.
– Да, – ответила я. – Просто... давно никто не трогал моё лицо так.
Она промолчала. Только положила руку мне на плечо. На секунду. Потом продолжила работать.
Когда я вышла, лицо было другим. Не моложе – нет, чудес не бывает. Но... живее. Как будто кто-то включил свет в тёмной комнате.
***
В пятницу я купила помаду.
Под наряд. Красную, но не яркую – такую, знаете, благородную. Как сама вещь. Продавщица в магазине проговорила: "Вам идёт". Я уже привыкла это слышать.
***
В субботу был корпоратив.
Новый год мы отмечали с опозданием – в январе, когда схлынула суета. Небольшое кафе, коллектив салона, ничего особенного. Обычно я приходила в чём-то сером и сидела в углу.
В этот раз я пришла в красном.
Накрашенная. После косметолога.
Настя уронила телефон. Буквально уронила – на пол, экраном вниз.
– Ольга Николаевна! – она разглядывала меня так, будто увидела привидение.
– Что? – я улыбалась.
– Вы... вы же... вау!
Директор салона – Ирина, строгая женщина пятидесяти лет – подошла ко мне. Оглядела с ног до головы. И произнесла:
– Ольга, если бы я не знала тебя двадцать лет, я бы подумала, что ты влюбилась.
Я не влюбилась. Я просто купила эту вещь.
Весь вечер я была в центре внимания. Комплименты – со всех сторон. "Как ты похудела!" (Не худела.) "Что-то сделала с лицом?" (Сделала, один раз.) "Ты сияешь!" (Сияю.)
Я сияла.
Впервые за много лет.
***
Домой я вернулась поздно.
Было около одиннадцати. Он сидел на кухне. Не спал. Ждал? Или просто смотрел телевизор – не знаю.
Я вошла. В красном. С помадой. Сияющая.
Он поднял голову.
И я увидела его лицо.
Он разглядывал меня. Не поверх очков – снял их. Положил на стол. И смотрел.
– Где была? – спросил. Голос странный. Не злой. Растерянный.
– Корпоратив. Я же говорила.
– А...
Он замолчал. Продолжал смотреть.
– Что? – спросила я.
– Ничего. Просто... – он кашлянул. – Ты... хорошо выглядишь.
Я замерла.
За восемь лет брака он сказал мне комплимент. Первый.
– Спасибо, – проговорила я.
Он кивнул. Неловко. Как будто сам удивился своим словам.
Я ушла в спальню. Сняла наряд. Легла.
Он пришёл через десять минут. Лёг рядом. И вдруг произнёс:
– Оль.
– М?
– Ты правда... хорошо выглядела. Это... тебе идёт.
Я молчала. В темноте он не видел, что я улыбаюсь.
– Спасибо, – повторила я.
– Я... – он помолчал. – Я зря тогда сказал. Ну, про возраст. Зря.
– Угу.
– Ты не старая. Ты... нормальная.
Для него это было почти признание в любви.
***
В воскресенье утром он пришёл на кухню, когда я пила кофе.
Сел напротив. Наблюдал за мной. Молчал.
– Что? – спросила я.
– Оль. Я тут подумал.
Он и "подумал" – редкое сочетание. Я насторожилась.
– Может... сходим куда-нибудь?
Я чуть не подавилась кофе.
– Куда?
– Ну... в ресторан. Или куда ты хочешь. Ты же давно никуда не выбиралась.
Я смотрела на него. Это точно мой муж? Тот самый, который восемь лет говорил "деньги на ветер"?
– Ты серьёзно?
– Серьёзно, – он отвёл взгляд. – Я тут... понял кое-что. Когда ты вчера пришла... Я смотрел и думал – это кто? Это моя жена? Такая... такая...
Он не мог подобрать слово. Никогда не умел говорить о чувствах.
– Красивая? – подсказала я.
– Да. Красивая. И я подумал – когда последний раз видел тебя красивой? И понял, что не помню. Потому что не смотрел. Я перестал смотреть, Оль. Не знаю, когда. Просто... перестал.
Я молчала. Он говорил – впервые за восемь лет. Не про работу. Не про деньги. Про нас.
– И вчера смотрю – а ты есть. Ты всё ещё есть. А я не видел.
Он замолчал. Тёр переносицу – привычка, когда нервничает.
– Так что. Ресторан. В субботу. Если хочешь.
– Хочу, – ответила я.
***
В субботу, двадцать пятого января, мы пошли в ресторан.
Не дорогой – такой, средний. Свечи на столах, тихая музыка. Я была здесь последний раз лет пять назад. Или больше.
Я надела красное. То самое. Двенадцать тысяч счастья.
Он надел рубашку. Белую. Я и не знала, что она у него есть.
Мы сели за столик у окна. Он заказал вино – красное, под наряд, сообщил официанту. Шутка. Пошутил. Я не поверила своим ушам.
– Ты странный сегодня, – бросила я.
– Я? Нормальный.
– Нормальный ты не шутишь.
Он усмехнулся. По-другому, чем обычно. Мягче.
– Может, я тоже меняюсь.
Мы ели. Разговаривали. Не про коммуналку. Не про работу. Про нас. Про то, как познакомились. Про первое свидание. Про то, что было хорошего за последние годы – оказалось, было.
В какой-то момент он взял мою руку. Просто взял – через стол. Его пальцы были тёплыми. Он держал их так, будто они хрустальные.
– Оль, – произнёс он.
– М?
– Ты купи ещё чего-нибудь. Себе. Не для дома. Для себя.
Я засмеялась.
– Это ты разрешаешь?
– Это я прошу.
Он разглядывал меня. Без очков – оставил дома. Глаза у него серые, я забыла. Давно не смотрела.
– Я идиот был, – проговорил он. – Про возраст. Про это всё. Про всё.
– Был, – согласилась я.
– Прости?
– Прощаю.
Он сжал мою руку. Крепче.
Мы сидели в ресторане. Свечи горели. Музыка играла. Красное сияло.
Всё началось с витрины.
***
Оно до сих пор висит в моём шкафу. На бархатных плечиках.
Я ношу его часто. На свидания с ним – да, у нас теперь есть свидания. В гости – начали ходить.
Люда говорит, что я "наконец-то проснулась". Настя говорит, что хочет быть как я, когда ей будет сорок семь. Зоя Петровна говорит, что я "помолодела лет на десять".
Он говорит, что я красивая.
Каждый день. Утром, перед работой. Он наблюдает за мной – теперь смотрит – и говорит: "Ты красивая". Потом уходит. Потом возвращается. Потом мы ужинаем. Вместе. Телевизор выключен.
Мне сорок семь лет.
В прошлом месяце я купила себе серьги. Сама. Он не сказал "деньги на ветер". Он сказал: "Блестят".
Я блестела.
Я выбрала себя.
И оказалось – это лучшее, что я сделала за двадцать лет.