— Спасибо за то, что вы лишили меня права даже на ошибку? В собственном доме...
— В моем доме, — тихо, но очень веско поправила Римма Марковна. — Это мой дом, Юля. И на моей кухне несъедобным вещам не место.
В кухне повисла тишина.
— Юлечка, ну ты же сама понимаешь, это просто невозможно было подавать на стол.
Твои родители — приличные люди, я не могла допустить, чтобы они жевали эту подошву, — Римма Марковна с невозмутимым видом разливала чай по тонким фарфоровым чашкам.
Юля стояла у края стола, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой, горячий узел. В ушах шумело.
На тарелках её родителей, которые только что ушли в зал с Кириллом, лежали остатки той самой «подошвы» — сочной утиной грудки под брусничным соусом, которую Юля готовила четыре часа. Точнее, она думала, что готовила.
— Это не подошва, — голос Юли дрогнул, но она заставила себя смотреть свекрови прямо в глаза. — Я мариновала её по рецепту, который мама дала. Я специально купила фермерскую утку. Где она, Римма Марковна?
Свекровь изящно отставила заварочный чайник и вытерла руки о безупречно белое полотенце, перекинутое через плечо.
На её лице не было ни капли раскаяния — только снисходительная жалость, какую проявляют к неразумному щенку.
— В мусоропроводе, девочка. Твой маринад… как бы это помягче сказать… он пах уксусом так, что глаза резало.
Я приготовила нормальное конфи. С тимьяном, на медленном огне. Ты видела, как твой папа добавку просил? Вот это — уровень.
А то, что ты там накромсала, это для придорожной чебуречной сойдет, не выше.
— Вы не имели права, — прошептала Юля. — Это был мой ужин. Мой подарок родителям на годовщину. Вы даже не спросили!
— А чего спрашивать? — Римма Марковна подняла бровь, и в её взгляде блеснула сталь профессионального шеф-повара, привыкшего муштровать линейных поваров в элитных ресторанах. — Когда дом горит, разрешения на тушение не спрашивают.
Я спасала репутацию семьи. Кирилл бы тоже расстроился, если бы гости отравились.
Иди, неси торт. Я его, кстати, тоже немного подправила — крем был слишком жидкий, пришлось добавить загуститель и цедру.
Юля посмотрела на свои руки. Они слегка дрожали. Весь день она летала по кухне, пока Римма Марковна якобы «отдыхала в своей комнате».
Юля вымеряла каждый грамм, протирала соус через сито, украшала тарелки. Она хотела доказать, что она здесь не просто временный жилец, не «девочка Кирилла», а хозяйка, способная накрыть стол.
Но стоило ей отлучиться на полчаса в ванную, чтобы привести себя в порядок перед приходом гостей, как на кухне воцарился «профессионал».
— Юль, ну ты чего там застряла? — в дверях кухни появился Кирилл. Он выглядел довольным и слегка расслабленным от вина. — Мам, утка была просто отвал баш.ки! Юлька, ты превзошла саму себя, честное слово. Я даже не знал, что ты так умеешь.
Юля медленно повернулась к мужу.
— Это не я, Кирилл.
— В смысле? — он непонимающе моргнул.
— В прямом. Твоя мама выбросила мою еду и приготовила свою. Всё, что вы сейчас ели — от салата до горячего — это её рук дело.
Кирилл на секунду замер, переводя взгляд с жены на мать. Римма Марковна в этот момент очень вовремя принялась протирать и без того чистую столешницу.
— Ну, Юль… — Кирилл подошел и попытался обнять её за плечи, но она резко отстранилась. — Мама просто хотела помочь.
Если она увидела, что что-то идет не так… она же профи. Ты же знаешь, у неё пунктик на качестве.
Зато как вкусно получилось! Родители в восторге. Какая разница, кто стоял у плиты, если вечер удался?
— Какая разница? — Юля почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы обиды. — Разница в том, Кирилл, что я в этом доме никто. Мебель. Декорация.
Я три дня планировала это меню! Я хотела сама накормить своих маму и папу! А твоя мать в очередной раз выставила меня криворукой д..рой, которая даже соус взбить не может.
— Никто тебя не выставлял, — подала голос Римма Марковна, аккуратно складывая полотенце. — Мы же им не сказали. Они думают, что это ты.
Я сохранила твое лицо, Юлечка. Могла бы и спасибо сказать вместо этого гитисного надрыва.
— Спасибо? — Юля горько усмехнулась. — Спасибо за то, что вы лишили меня права даже на ошибку? В собственном доме...
— В моем доме, — тихо, но очень веско поправила Римма Марковна. — Это мой дом, Юля. И на моей кухне несъедобным вещам не место.
В кухне повисла тишина. Было слышно только, как в гостиной негромко бубнит телевизор и папа Юли что-то рассказывает ее маме, перемежая речь смехом.
Им там хорошо. Они думают, что их дочь — молодец. А их дочь чувствует себя так, будто ей публично дали поще..чину, а потом присыпали царапинку солью.
Юля молча вышла из кухни. Она прошла мимо родителей.
— Мам, пап, извините, мне что-то нехорошо. Голова разболелась. Кирилл вас проводит, ладно?
— Юленька, ты что? — мама всполошилась, поднявшись с дивана. — Утка была божественная, может, ты переутомилась, пока готовила? Такой труд!
— Да, — Юля кивнула, глядя куда-то в пространство над маминым плечом. — Очень переутомилась. Больше не буду.
Она закрылась в их с Кириллом спальне и села на край кровати. В голове пульсировала одна и та же мысль: «Так больше нельзя».
Это тянулось уже полгода — с тех пор, как они решили съехаться и «временно» пожить у Риммы Марковны, чтобы подкопить на первый взнос по ипотеке.
Если она покупала продукты, Римма Марковна перебирала пакеты с брезгливым видом:
— Где ты взяла этот помидор? Он же пластиковый. Его только в кино снимать, а не в салат резать.
Если Юля пыталась пожарить картошку, свекровь стояла за спиной и вздыхала так тяжко, будто Юля на её глазах совершала преступление.
В конце концов, Юля просто перестала заходить на кухню, когда там была Римма.
Но сегодняшний вечер должен был стать триумфом, а стал капитуляцией.
Дверь тихо скрипнула. Вошел Кирилл.
— Слушай, они ушли. По-моему, всё прошло отлично, если не считать твоей вспышки. Мам, конечно, перегнула, я поговорю с ней, но…
— Не надо с ней говорить, — перебила его Юля. Она начала вытаскивать из шкафа дорожную сумку.
— Ты что делаешь? — Кирилл замер у двери.
— Собираю вещи. Я уезжаю к родителям. Прямо сейчас.
— Юль, ну не начинай. Из-за утки? Серьёзно? Это же просто еда!
— Это не еда, Кирилл! — Юля резко повернулась к нему, сминая в руках любимый джемпер. — Это отношение. Твоя мама... Она считает меня досадным приложением к тебе, которое постоянно портит её идеальный мир.
И ты это позволяешь: «Мама хотела как лучше», «мама профи»… А я кто? Я твоя жена! Или я просто стажер на её кухне?
— Она не хотела тебя обидеть, она просто… она такая. Она всю жизнь в ресторане, у неё деформация. Она привыкла, что всё должно быть идеально.
— Тогда пусть живет в своем идеальном мире одна. Или с тобой. А я хочу иметь право на пересоленный суп и подгоревшую яичницу в своем собственном доме, где никто не будет выбрасывать мои старания в помойку, пока я моюсь в душе.
— Куда ты пойдешь? — Кирилл попытался перехватить её руки. — Ночь на дворе. Давай утром всё обсудим спокойно.
— Нет. Если я останусь до утра, я проснусь и услышу, что я неправильно заварила кофе.
Я больше не могу, Кир. Либо мы завтра же ищем съемную квартиру, любую, хоть комнату в коммуналке, либо… либо я не знаю.
— Ты же знаешь, у нас сейчас нет лишних денег, — Кирилл нахмурился, в его голосе появилось раздражение. — Мы копим. Еще полгода — и будет нормальный взнос.
Зачем сейчас выбрасывать деньги на аренду? Просто потерпи.
Юля посмотрела на него так, будто видела впервые. В его глазах не было понимания её боли — только расчет и желание, чтобы конфликт рассосался сам собой, не требуя от него никаких действий.
— Полгода? — она горько усмехнулась. — Через полгода от меня ничего не останется. Я здесь превращаюсь в тень.
Она быстро закидала в сумку самое необходимое. Косметичка, белье, пара футболок. Сумка застегнулась с трудом, жалобно скрипнув молнией.
Когда Юля вышла в коридор, Римма Марковна стояла там, скрестив руки на груди. На её лице была написана холодная готовность к обороне.
— Демонстрация ухода? — осведомилась свекровь. — Третий акт драмы «Непризнанный гений кулинарии»?
— Нет, Римма Марковна, — ответила Юля, обуваясь. — Это финал. Вы победили. Кухня полностью в вашем распоряжении. Можете даже мои специи выбросить, они наверняка тоже «не того уровня».
— Юля, прекрати! — Кирилл выскочил вслед за ней. — Мам, скажи ей!
— А что я должна сказать? — пожала плечами Римма Марковна. — Если девочка из-за кастрюли готова разрушить семью, значит, такая это была семья.
Я в её возрасте умела признавать ошибки и учиться у старших. Но сейчас же все гордые, все личности…
Юля не стала дослушивать. Она подхватила сумку и вышла на лестничную площадку.
Холодный ночной воздух после кухонного чада показался ей невероятно вкусным.
Она шла к лифту, а за спиной слышала приглушенные голоса — Кирилл что-то доказывал матери, та отвечала ему своим спокойным, «педагогическим» тоном.
***
Всю неделю Юля жила у родителей. Те, конечно, всё поняли, хотя и старались не лезть в душу.
Мама только вздыхала, подкладывая Юле в тарелку домашние блинчики — те самые, обычные, не «конфи», не «демиглас», а просто вкусные.
Кирилл звонил каждый день. Сначала сердился, потом умолял, потом обещал, что поговорит с матерью «серьезно». На пятый день он приехал.
— Юль, вернись, — он выглядел паршиво. Под глазами залегли тени, рубашка неглаженая. — Мама… она приболела.
Юля замерла с чашкой чая в руках.
— Что с ней? Опять давление?
— Нет, — Кирилл сел за стол и спрятал лицо в ладонях. — Похоже на какой-то жуткий вирус. Температура была под сорок три дня.
Сейчас спит, но… Юль, она в полной апатии. Она ничего не ест. Она говорит, что у еды нет вкуса. Вообще.
— В смысле? — не поняла Юля. — Послевкусие пропало?
— Нет. Совсем. Она говорит, что жует бумагу. И запахов не чувствует. Для неё это… ты же понимаешь.
Она вчера разбила банку со своими любимыми специями, потому что не почувствовала аромат. Сидела на полу и плакала. Я никогда не видел, чтобы она плакала, Юль.
Юля почувствовала, как гнев, который она так тщательно взращивала всю неделю, начинает подергиваться инеем.
Она хорошо помнила, как Римма Марковна каждое утро начинала с «ритуала»: она молола кофе, вдыхала его аромат так, будто это был чистый кислород, и только потом начинала день.
Для человека, чья вся жизнь построена на нюансах вкуса, на кончике ножа соуса, на аромате свежего базилика, потерять чувства — это как для художника ослепнуть.
— Она врач вызывала? — тихо спросила Юля.
— Вызывала. Сказали — осложнение. Неврология или что-то такое. Может вернуться через неделю, а может через год. Или никогда.
Она заперлась в комнате и не выходит. Говорит, что раз она не чувствует вкуса, то она больше не существует.
Юля смотрела в окно. Там, в свете фонарей, кружился мелкий снег. Она представила Римму Марковну — эту железную леди кулинарного фронта, которая теперь сидит в своей безупречной кухне и не может отличить ваниль от чеснока. Это было стра.шно. По-настоящему стр.ашно.
— Юль, я не прошу тебя возвращаться ради меня, — Кирилл поднял на неё глаза. — Но помоги ей. Она ведь даже готовить боится.
Позавчера пыталась суп сварить, пересолила так, что есть невозможно, и даже не заметила этого, пока не попробовала дать мне. Она в уж.асе.
— А я-то чем помогу? — Юля горько усмехнулась. — Я же «криворукая». Она меня к плите на пушечный выстрел не подпускала.
— Ты — её единственная надежда. Она сама об этом не скажет, гордость не позволит. Но я видел, как она смотрела на твою пустую полку в холодильнике.
На следующий день Юля вернулась. Не потому, что простила, а потому, что чувствовала странную, почти родственную ответственность. В конце концов, Римма Марковна была частью её жизни, пусть и колючей, как кактус.
В квартире пахло странно. Не было привычного аромата выпечки или тушеных овощей. Пахло пылью и… тоской.
Юля прошла на кухню. Там, за столом, сидела Римма Марковна. Она выглядела постаревшей на десять лет. Волосы, обычно уложенные волосок к волоску, были небрежно собраны в пучок. Перед ней стояла чашка чая. Она просто смотрела в неё, не притрагиваясь.
— Здравствуйте, Римма Марковна, — негромко сказала Юля.
Свекровь вздрогнула, медленно подняла голову.
— Пришла поглу..миться? — голос её звучал тускло. — Ну давай. Можешь пожарить свою подошву, я всё равно не отличу её от филе-миньона.
Юля поставила сумку на пол и подошла ближе. Она увидела, что руки свекрови, те самые руки, которые могли за минуту филировать рыбу с хирургической точностью, мелко дрожат.
— Я не глу.миться пришла. Я готовить пришла.
— Зачем? — Римма Марковна отвернулась к окну. — Я не чувствую ничего. Мир стал серым, Юля. Как будто кто-то выключил звук и цвет.
Я жую хлеб — это вата. Я пью кофе — это горячая вода. Зачем переводить продукты?
Юля глубоко вздохнула и сняла пальто.
— Затем, что я буду вашим языком. И вашим носом. Вы будете говорить, что делать, а я буду пробовать.
Римма Марковна горько рассмеялась.
— Ты? Ты же не отличишь тимьян от чабреца в сушеном виде.
— Вот и научите. Вы же профессионал. Или вы сдались?
Свекровь замолчала. Она долго смотрела на свои руки, потом на Юлю. В её глазах на мгновение вспыхнула прежняя искра — злая, заносчивая, но живая.
— Ты даже нож держать правильно не умеешь, — проворчала она. — Обрежешься в первую же минуту.
— Значит, будете пластырь клеить, — Юля подошла к холодильнику и решительно открыла его. — У нас там говядина залежалась. Что будем делать? Бургиньон?
Римма Марковна медленно встала. Она подошла к плите, коснулась рукой холодной конфорки.
— Для бургиньона нужна правильная обжарка. До корочки, но не до гари. А ты… ты же всё сваришь в собственном соку.
— А вы следите, — Юля достала мясо и доску. — Садитесь вот здесь, рядом. И командуйте. Только без оскорблений, ладно? Я стажер, а не груша для битья.
Римма Марковна тяжело опустилась на стул у разделочного стола. Она смотрела, как Юля неловко берет нож.
— Хват смени, — вдруг резко сказала она. — Большой палец на обух, указательный сбоку.
Не дави всей рукой, работай кистью. Мясо должно чувствовать металл, а не твою силу.
Юля послушно изменила положение пальцев.
— Так?
— Немного лучше. Режь кубиками по три сантиметра. Ни больше, ни меньше. Если будут разные — приготовятся неравномерно. Это база, Юля. Азы.
Так начался их первый странный урок. Юля резала, шинковала, обжаривала. Римма Марковна сидела рядом, её ноздри иногда подергивались по привычке, но тут же лицо искажалось гримасой боли — запаха не было.
— Теперь вино, — скомандовала свекровь. — Налей немного в сотейник, выпари ал.коголь.
Юля налила. Сотейник зашипел, по кухне поплыл густой, терпкий аромат винограда и тепла.
— Как пахнет? — тихо спросила Римма.
Юля замерла, принюхиваясь.
— Пахнет… как будто лето закончилось, и начался дождь в лесу. Кисловато, но с каким-то сладким оттенком.
Римма Марковна закрыла глаза. Её губы шевелились, будто она повторяла слова Юли, пытаясь вызвать в памяти этот забытый образ.
— Это танины, — прошептала она. — Хорошо. Добавь щепотку сахара, чтобы сбалансировать.
— А теперь? — Юля зачерпнула ложкой соус и поднесла к губам. — Вкусно. Но как будто чего-то не хватает. Какой-то остроты, что ли…
— Горчицы, — не глядя, ответила Римма. — Совсем немного, на кончике ножа. Дижонской. Она даст ту самую ноту в глубине.
Юля добавила горчицу. Попробовала снова. Глаза её расширились.
— Ого… Это совсем другое дело! Как вы это делаете? Вы же даже не пробовали!
Римма Марковна впервые за долгое время слабо, почти незаметно улыбнулась.
— Память, деточка. Вкус — это не только яз.ык. В голове у меня там тысячи томов кулинарной книги.
Весь вечер они провели на кухне. К приходу Кирилла на столе стояла кастрюля с ароматнейшим мясом.
— Ого! — Кирилл замер в дверях. — Ну и запахи! Мам, ты что, выздоровела?
Римма Марковна сидела в кресле, усталая, но какая-то умиротворенная.
— Нет, Кирилл. Готовила Юля. Я только мешала ей своими советами.
Кирилл удивленно посмотрел на жену. Юля подмигнула ему, вытирая руки о фартук.
— Садись есть, — сказала она. — И не вздумай сказать, что пересолено. Мы с Риммой Марковной выверяли каждую крупинку.
Когда Кирилл уплетал за обе щеки вторую порцию, Римма Марковна вдруг тихо сказала, обращаясь в пустоту перед собой:
— Знаешь, Юля… Почему я тогда твою утку выбросила?
Юля замерла с тарелкой в руках.
— Почему?
— Она была нормальная. Не шедевр, конечно, но вполне съедобная.
— Тогда зачем?
Римма Марковна подняла на неё глаза, и в них Юля увидела то, чего никогда не ожидала — стр.ах. Обычный человеческий стр.ах.
— Потому что если бы ты приготовила её идеально, я стала бы не нужна. Совсем.
Сын вырос, у него своя жизнь, своя женщина. А я… я повар. Если я не кормлю людей, меня нет.
Я просто ста..руха, которая занимает лишнюю комнату.
Я хотела показать, что без меня — никак. Что я — главная на этой территории.
Юля медленно опустила тарелку на стол. Она никогда не думала о свекрови с этой стороны.
Для неё Римма была несокрушимым монолитом, диктатором, уверенным в своей правоте.
А оказалось — просто напуганная женщина, которая цеплялась за кастрюли, как за спасательный круг.
— Вы никогда не будете не нужны, Римма Марковна, — тихо сказала Юля, подходя к ней. — Кто же меня научит правильно держать нож? Я сегодня поняла, что вообще ничего не знаю о еде.
Римма Марковна шмыгнула носом и внезапно резко выпрямилась, возвращая себе привычный строгий вид.
— Это точно. Руки у тебя всё еще как крюки. Завтра будем учиться делать правильный заварной крем. Не дай бог, опять загуститель бухнешь — выгоню из кухни.
Юля засмеялась.
— Договорились. Только чур, если я справлюсь — с вас рецепт того фирменного медовика.
— Посмотрим на твое поведение, — буркнула свекровь, но её рука на секунду накрыла руку Юли, лежавшую на столе.