— Ты что, совсем ... ? — Катя замерла в дверном проеме кухни, непроизвольно прищурившись от резкого, бьющего по глазам света старой пятирожковой люстры.
Одна лампочка в ней противно мигала, навевая мысли о скором коротком замыкании.
— Три часа ночи, Оля! Какой, к лешему, ремонт? Какой клининг? Люди за стеной спят, а ты тут мебелью громыхаешь!
— Ой, Катюнь, ну только не надо вот сейчас включать свою «училку», а?
Ольга, стоя в густом облаке взметнувшейся пыли, изящно отставила в сторону тяжеленный фанерный ящик.
— Жизнь мимо пролетает, пока ты там свои бесконечные диктанты мусолишь! Нам тут три месяца куковать, и я не собираюсь завтракать в окружении этого… барахла.
Ольга ткнула тонким пальцем с безупречным, вызывающе дорогим маникюром в сторону целой кавалькады серых слоников, выстроившихся по ранжиру на буфете.
Один из них, самый крошечный, уже валялся в черном мусорном пакете, сиротливо выглядывая из-под обрывков пожелтевших газет сорокалетней давности.
— Это вещи тети Зины! — голос Кати предательски дрогнул, в горле встал комок. — У тебя нет никакого права вот так просто их выбрасывать.
Она нас сюда пустила... то есть, она нам это оставила в наследство. Это память, Оля! Настоящая, осязаемая память!
— Память — это то, что хранится в черепной коробке, дорогая моя. А это — хлам. Обыкновенные пылесборники. Рассадник для астмы, клещей и хронической депрессии.
Ты на себя-то посмотри в зеркало: ты же сама скоро станешь как этот фарфоровый слоник.
— Я не жду, я просто живу! Слышишь? Живу по-настоящему! В отличие от тебя, Оль. Твое существование — это просто сменяющиеся картинки в телефоне.
Бесконечные фильтры, маски, вымученные, фальшивые улыбки ради лайков. Ты даже на похоронах умудрялась селфи выкрутить так, чтобы свет правильно подчеркивал твою дизайнерскую вуаль.
Тебе вообще было её хоть каплю жалко? Тетю?
Ольга вдруг замерла.
— Мне было её жалко, Катя. Очень. Но Зина была женщиной с колоссальным чувством юмора, порой весьма черного.
И этот её финальный финт с завещанием — это же чистой воды гениальность. Свести нас лбами в одном пространстве на целых девяносто дней...
Она явно хотела посмотреть на это шоу с того света, пожевывая попкорн. И знаешь что? Я не собираюсь давать ей повод для скуки.
Если мы тут заперты по воле покойной, я сделаю это место пригодным для жизни. Для моей жизни.
— Твоя жизнь заканчивается ровно там, где ты начинаешь топтать комфорт других людей.
Катя сделала решительный шаг вперед.
— Завтра понедельник. У меня первый урок. Если ты сейчас же не приду..шишь свой строительный энтузиазм и не ляжешь спать, я... я полицию вызову. Прямо сейчас.
Скажу, что в квартиру вломилась неадекватная особа и планомерно уничтожает чужое имущество.
— Ой, испугала ежа ...! — Ольга рассмеялась звонким, каким-то сухим и надтреснутым смехом. — Полицию она вызовет... Иди спи, Катюша. А я закончу с этой полкой.
Катя развернулась на каблуках и почти бегом бросилась в свою комнату.
Все закрутилось три дня назад, на похоронах.
Зинаида Петровна была дамой весьма эксцентричной.
Бывшая балерина, она ухитрилась сохранить прямую, как струна, спину и бритвенно-острый яз..ык до самых восьмидесяти.
Она была, пожалуй, единственной, кто еще предпринимал попытки помирить сестер после того самого «инцидента», который обе они в разговорах предпочитали называть просто Прошлым, с большой буквы.
Похороны вышли серыми, промозглыми и бесконечно унылыми.
Катя стояла у края могилы, зябко кутаясь в свое старое кашемировое пальто, и изо всех сил старалась не смотреть на противоположную сторону, где Ольга возвышалась как монумент скорби, окруженная свитой из каких-то непонятных, слишком лощеных и хорошо одетых людей.
Они тогда даже не поздоровались. Просто сухо кивнули друг другу, как абсолютно чужие люди.
А потом был визит к нотариусу.
Павел, старый и верный друг семьи, бесконечно долго протирал свои очки в роговой оправе, прежде чем начать скрипучим голосом зачитывать волю покойной.
— «Моим любимым племянницам, Катеньке и Оленьке», — читал он, запинаясь на юридических терминах. — «Я оставляю в наследство свою квартиру на Большой Никитской.
Со всеми её ценностями, библиотекой и воспоминаниями.
Однако, право собственности перейдет к ним в равных долях только при выполнении одного существенного условия...»
Ольга тогда нетерпеливо звякнула массивным золотым браслетом на запястье, перебив старика.
— И какое же условие? Опять какой-нибудь квест в стиле тети Зины?
— «Они должны прожить в этой квартире вместе, под одной крышей, ровно три месяца», — Павел поднял глаза на сестер, внимательно изучая их реакцию. — «Без права приводить посторонних на ночь и без длительных отлучек.
Если одна из них покинет квартиру более чем на сорок восемь часов без уважительной причины, её доля автоматически переходит в фонд защиты городских голубей».
Катя тогда едва не прыснула от дикости и абсурдности момента. Голуби. Тетя Зина всегда их терпеть не могла, брезгливо называя «летающими кр..сами».
— Она просто изде..вается над нами, — выдохнула Ольга, побледнев. — Павел Петрович, это же наверняка можно оспорить в суде?
Она явно была... ну, не совсем в себе, когда это писала?
— Зинаида Петровна была в абсолютно полном рассудке, — сухо, даже с некоторой обидой за покойную ответил нотариус. — У меня на руках видеозапись её беседы с психиатром в день подписания документа.
Она прекрасно понимала, что делает, и отдавала отчет в каждом слове...
И вот теперь они заперты здесь. Первый день, первая бесконечная ночь. И уже — полномасштабная война.
***
Катя прислушалась, затаив дыхание. В коридоре снова что-то с грохотом повалилось на паркет.
Ольга явно не собиралась униматься. Эта её невыносимая манера — перекраивать всё и вся под свои нужды, совершенно не считаясь с чувствами тех, кто рядом.
Она всегда была такой. Яркой, шумной, безгранично эгоцентричной.
В глубоком детстве она просто забирала Катины игрушки, аргументируя это тем, что они «лучше подходят к её новому платью».
В юности она точно так же, походя, забрала Вадима.
Вадим. Имя отозвалось резкой, тупой болью где-то под ребрами. Катя закрыла глаза, проваливаясь в воспоминания.
Она видела его лицо так отчетливо, будто он стоял рядом — ясные, лучистые глаза, эта его обманчиво мягкая, располагающая улыбка.
Катя — тихая, вечно погруженная в книги студентка филфака, влюбленная до беспамятства, писавшая ему неумелые стихи в тетрадках.
И Ольга — модель, начинающая звезда столичных вечеринок, которая просто ворвалась в их хрупкий, уютный мирок и... забрала его, даже не поморщившись.
— Мы любим друг друга, Кать. Не строй из себя жертву, — бросила тогда Ольга, деловито пакуя чемоданы. — Ты же сама в глубине души понимаешь, что ему со мной куда интереснее. С тобой он бы просто завял и покрылся плесенью.
А потом Вадим исчез. Сначала он испарился из Катиной жизни, а ровно через год — и из жизни Ольги, оставив после себя лишь пепелище и разбитые надежды.
С тех самых пор сестры не перемолвились ни словом. Ольга уехала покорять Москву, мелькала в светских хрониках, выходила замуж за каких-то сомнительных бизнесменов, с шумом разводилась.
Катя же осталась в родном городе, закончила институт, устроилась в школу.
***
Утром Катя проснулась с чугунной, тяжелой головой. Она вышла на кухню и обомлела.
Фарфоровые слоники исчезли, старые, пожелтевшие занавески были безжалостно сняты, а окна вымыты до такого невероятного блеска, что казалось, будто стекол нет вовсе.
Ольга сидела у окна в огромных, на пол-лица, солнечных очках, мелкими глотками потягивая что-то из тонкого стакана.
— Доброе утро, — проговорила она, даже не обернувшись на звук шагов. — Кофе в машине. Капсулы на столе. Можешь не благодарить.
— Где слоники? — Катя демонстративно проигнорировала предложение кофе.
— В коробке в прихожей. Я их не выбросила на помойку, успокойся. Просто убрала подальше.
Нам нужно хоть какое-то пространство для маневра.
Кстати, сегодня днем придут люди из агентства по недвижимости, сделают предварительную оценку. Я хочу четко знать, сколько стоит всё это наше сокровище.
— Оценка? Оля, мы только вчера сюда заехали. Прошло меньше суток, мы еще вещи не разобрали.
— Время — это деньги, сестренка. Три месяца пролетят как один день, а я не намерена терять ни минуты. Мне нужно срочно закрыть кое-какие... насущные вопросы.
— Кредиты? — Катя внимательно, с прищуром посмотрела на сестру. — Твой последний «сказочный принц» не оставил тебе золотых гор после развода?
Ольга резко повернула голову. Очки сползли на самый кончик носа, об.на.жив усталые, покрасневшие и подозрительно влажные глаза.
— Мои финансы — это сугубо моё личное дело. Тебе ли об этом вообще рассуждать?
Ты на свою учительскую зарплату только бездомных кошек кормить можешь, и то — через одну, по праздникам.
— По крайней мере, я сплю абсолютно спокойно. Мне не нужно выставлять всю свою жизнь на публичный аукцион, чтобы просто оплатить счета за отели.
— Ах, какая мы, оказывается, гордая и независимая! — Ольга вскочила со стула. — Ладно, Катя. Давай договоримся на берегу.
Ты не лезешь в мой график, я не трогаю твои тетрадки. Кухня у нас общая, ванная — строго по расписанию.
Мое время — с восьми до девяти утра. Даже не вздумай занимать.
— У меня уроки начинаются в восемь тридцать. Мне жизненно необходимо быть в ванной в семь тридцать, чтобы успеть.
— Значит, вставай в семь. Или вообще в шесть. Мне глубоко плевать. Мои утренние процедуры — это святое, это мой ритуал.
— Ты до см..ерти боишься увидеть себя настоящую в зеркале, поэтому готова тратить часы на эту свою «штукатурку».
— Ты... ты просто захлебываешься от зависти, — Ольга вдруг осеклась. — Завидуешь, потому что на тебя мужчины не смотрят уже лет пять, не меньше.
Ты же превратилась в моль, Катя. Серую, скучную, незаметную моль. Даже Вадим тогда...
— Не смей произносить его имя в этом доме! Слышишь? Не смей! — Катя со звоном, едва не разбив, поставила кружку на стол.
— О, неужели до сих пор так сильно болит? — Ольга подошла почти вплотную, в её голосе явственно проступил яд. — Столько лет прошло, а ты всё еще та самая маленькая девочка, которая плачет над разбитой чашкой.
Знаешь, почему он ушел тогда на самом деле? Не из-за моей красоты, нет. А из-за того, что ты душила его своей этой приторной правильностью.
Ты была как удавка на его шее. Ему нужен был воздух, драйв, полет, а ты предлагала ему... что? Уютные вечера под клетчатым пледом? Тьфу!
Катя почувствовала, как к лицу прилила горячая кровь.
— Я предлагала ему искренность. То, чего ты даже в толковом словаре не найдешь.
Ты его просто использовала, Оля. Как модный аксессуар. Как новую брендовую сумку. А когда сумка вышла из моды и потерлась, ты её просто выбросила.
— Я его не выбрасывала! — Ольга почти закричала, срываясь на ультразвук. — Он сам... он просто исчез! И слава богу, что исчез!
Она резко отвернулась и буквально выбежала из кухни, на ходу болезненно задев плечом дверной проем. Катя осталась стоять одна.
День прошел как обычно.
Катя постоянно ловила себя на том, что думает об Ольге. О её этих усталых глазах, о том, как она судорожно, до белизны пальцев сжимала сиг.арету.
Что-то в ней определенно изменилось. Та, прежняя Ольга, никогда в жизни не стала бы сама, своими руками мыть окна.
Она бы вызвала самую дорогую клининговую службу, даже если бы это были её последние деньги.
Вечером Катя возвращалась домой, таща тяжелую сумку с продуктами. Она твердо решила, что нужно как-то налаживать этот странный совместный быт. Хотя бы ради светлой памяти тети Зины.
Она купила целую курицу, свежие овощи, даже небольшое пирожное — тетя Зина всегда говорила, что сладкое лучше любого лекарства лечит израненную душу.
Дверь в квартиру оказалась приоткрыта. Изнутри доносились голоса. Громкие, резкие, пугающие.
— Я же вам ясно сказал, Ольга, время вышло! — мужской голос, неприятный, скрипучий, словно несмазанная петля. — Артур Геннадьевич очень не любит ждать. Вы обещали закрыть существенную часть долга еще в прошлом месяце.
— Я всё закрою! Клянусь вам! — это была Ольга. Её голос звучал неестественно высоко, почти срывался на неконтролируемую истерику. — У меня сейчас появились активы.
Эта квартира на Никитской, вы же сами видите! Нам просто нужно немного времени на юридическое оформление.
— Время — это деньги, а время в нашем случае — это еще и проценты. Активы — это, конечно, хорошо, но… Или вы решаете этот вопрос прямо сейчас, или мы начнем планомерно описывать всё имущество.
И поверьте мне на слово, ваш бывший муженек нам в этом только с радостью поможет.
Катя замерла в прихожей, не в силах пошевелиться. Кр..овь разом отлила от лица. Кредиторы? Огромные долги? Бывший муж?
Она медленно, стараясь не шуметь, прошла в гостиную. Там стояли двое мужчин и Ольга, смертельно бледная, с плотно прижатыми к груди руками. Она выглядела такой маленькой и абсолютно беззащитной в своем огромном шелковом халате.
— Кто это такие и что они здесь делают? — неожиданно громко спросила Катя, с грохотом ставя сумку на пол.
Мужчины синхронно обернулись. Один из них, тот, что постарше, с сальным лицом и маленькими, колючими глазками, оценивающе, с ног до головы оглядел Катю.
— А это, видимо, вторая совладелица? — он неприятно усмехнулся. — Добрый вечер, барышня. Мы тут как раз обсуждаем дебиторскую задолженность вашей предприимчивой сестрицы.
Вы, часом, не имеете желания ей немного помочь материально?
— Уходите отсюда, — сказала Катя. Голос её, вопреки внутреннему дрожанию, был на удивление твердым и спокойным. — Уходите сейчас же. Вы находитесь в частной собственности без законного приглашения.
— Ой, посмотрите-ка, какие мы грозные, — младший сделал решительный шаг к Кате. — Слушай сюда, училка, ты сейчас не в школе на уроке.
Тут серьезные люди реальные деньги теряют. Твоя сестрица задолжала такую сумму, что этой квартиры на двоих вам может и не хватить.
Так что лучше помалкивай в тряпочку и не мешай взрослым дядям вести серьезный разговор.
— Я сказала: вон отсюда! — Катя решительно вытащила из кармана телефон. — Я прямо сейчас вызываю полицию. И поверьте, я прекрасно знаю, как правильно составить заявление о вымогательстве, угрозах и незаконном проникновении в жилище.
Мой кузен работает в городской прокуратуре, и он очень не любит, когда обижают его родственников.
Это была наглая, вдохновенная ложь — единственный кузен Кати уже лет десять жил в Саратове и торговал запчастями для иномарок, но мужчины на секунду заметно замешкались. Старший прищурился, внимательно вглядываясь в лицо Кати.
— Ладно, — он коротко кивнул напарнику. — Уходим. Ольга, у вас есть ровно неделя. Семь дней. Потом всякие разговоры закончатся. И никакая прокуратура вам уже точно не поможет.
Когда за ними с тяжелым щелчком захлопнулась входная дверь, в квартире воцарилась звенящая, почти осязаемая тишина. Ольга медленно опустилась в старое кресло, закрыв лицо дрожащими руками.
— Оля? — Катя подошла ближе и нерешительно положила руку ей на плечо. — Что всё-таки происходит? О каких долгах они говорили?
Ольга долго молчала. Потом она медленно, с трудом подняла голову. На её лице не осталось и следа от макияжа — он «поплыл» от слез, обнажив настоящую Ольгу.
Испуганную, загнанную в угол женщину, которой скоро исполнится тридцать три, и у которой за душой не осталось ровным счетом ничего, кроме колоссальных долгов и стремительно тускнеющего фальшивого блеска.
— Всё кончено, Катя, — едва слышно прошептала она. — Всё. Тот мой последний «принц» на белом мерседесе... Марк. Он оказался вовсе не принцем, а обычным, азартным игроком.
Он ухитрился оформить на меня кучу кредитов, на мое имя, на мою подставную фирму, которой на самом деле никогда не существовало.
А потом он просто исчез. Месяц назад. Я продала буквально всё, что у меня было: машину, украшения, даже хотела продать ту квартиру в Москве, которую он мне якобы торжественно подарил на годовщину... Оказалось, она была в долгосрочной аренде на десять лет вперед.
— Эти бесконечные выставки, пафосные презентации...
— Картинка! — Ольга сорвалась на крик, в котором слышалось отчаяние. — Чистой воды фальшивка! Я брала брендовую одежду напрокат на один вечер, ходила на все эти мероприятия только ради того, чтобы хоть кто-то предложил реальную работу или помощь.
Я всеми силами создавала видимость успеха, потому что в моем кругу неудачников просто топчут ногами и вычеркивают из списков. Если бы они только прознали, что я полный банкрот, меня бы сож....рали заживо.
— И эти люди... они теперь будут постоянно приходить сюда?
— Будут. До тех пор, пока я не отдам все деньги до последней копейки. А денег у меня нет, Катя. Вообще нет.
Единственная слабая надежда была на эту квартиру. Я была уверена, что мы её быстро выставим на продажу...
Но Зина... она словно чувствовала! Она знала, что я в беде, и специально выставила это условие! Чтобы я не могла её наследство сразу спустить на погашение долгов!
Ольга снова разрыдалась, бессильно уткнувшись в колени. Катя смотрела на неё сверху вниз и чувствовала, как где-то глубоко внутри ворочается что-то давно забытое, почти похороненное.
Жалость? Нет, скорее четкое осознание того, что её сестра — вовсе не мон...стр и не холодная светская львица, а просто окончательно запутавшаяся, глубоко несчастная девчонка, которая так и не научилась отличать настоящую, живую жизнь от глянцевой ретуши.
— Вставай, — тихо, но твердо сказала Катя.
— Зачем? Какой теперь смысл?
— Вставай, говорю тебе. Пойдем на кухню. Будем нормально ужинать. Я отличную курицу купила. И не смей больше ничего из вещей выбрасывать. Нам нужно прямо сейчас сесть и обсудить наш план дальнейших действий.
***
На кухне стало удивительно уютно. Ольга сидела на табурете, зябко завернувшись в шерстяной плед, и завороженно смотрела, как Катя ловко и привычно орудует кухонным ножом.
— Почему ты решила мне помочь? — вдруг тихо спросила Ольга. — Я же тебя искренне ненавижу. И ты меня тоже. Мы же фактически враги. Из-за Вадима.
Катя на мгновение замерла. Она медленно отложила нож и повернулась лицом к сестре.
— Знаешь, Оля... За эти долгие десять лет я окончательно поняла одну простую вещь. Ненависть — это слишком дорогое и энергозатратное удовольствие.
А Вадим... он просто не стоит того, чтобы мы из-за него до конца дней грызли друг другу глотки. Он обманул меня. Он точно так же обманул тебя.
— Он тоже мне врал, на каждом шагу, — Ольга горько усмехнулась. — Помнишь, он взахлеб рассказывал, что его отец — важный дипломат в Европе?
Оказалось, он обычный кладовщик на пенсии в Подмосковье. А те деньги, на которые он меня катал по заграницам... он их планомерно крал у своей фирмы.
Его посадили через год после того, как мы с ним расстались. Я узнала об этом совершенно случайно.
Катя медленно опустилась на стул прямо напротив сестры.
— Посадили? Настоящий срок?
— Да. На пять лет. За мошенничество в особо крупных размерах. Он был настоящим профессионалом в этом деле, Катя.
Он всегда искал именно таких, как мы с тобой. Одну — чтобы просто отдыхать измученной душой и иметь всегда надежный, теплый тыл.
Другую — чтобы выставлять напоказ как трофей и использовать как пропуск в высшее общество. Он не любил никого, кроме самого себя.
Они долго сидели и молчали.
— Мы были такими непроходимыми д...рами, — наконец выдохнула Катя.
— Не то слово, — Ольга вытерла остатки слез. — Десять лет жизни коту под хвост. Десять лет глу.пой вражды из-за парня, который сейчас, наверное, где-нибудь в Твери окучивает очередную наивную учительницу или начинающую модель.
— Значит, мы теперь в одной лодке? — Катя протянула руку через стол и легонько коснулась ледяных пальцев сестры.
— Получается, что так. Только лодка наша дырявая, а вокруг кружат акулы в серых костюмах.
— Мы что-нибудь обязательно придумаем, Оля. Тетя Зина не зря нас здесь собрала вместе. Она верила в нас куда больше, чем мы сами в себя. Давай есть, а то всё остынет.
Ольга взяла вилку, её руки всё еще заметно подрагивали. Она осторожно откусила кусочек курицы и на мгновение зажмурилась от удовольствия.
— Боже, как же это вкусно. Я не ела нормальной домашней еды целую вечность. Только эти ... детокс-смузи и тартары из тунца размером с пуговицу в пафосных ресторанах.
— Ешь, ешь. Нам силы теперь очень понадобятся. На следующей неделе я пойду к директору в школу и узнаю, нет ли возможности взять дополнительные часы. И еще плотно займусь репетиторством.
А ты... ты должна наконец перестать играть эту нелепую роль. Нам нужно юридически понять, как реструктурировать твои долги.
— Ты серьезно хочешь мне помогать? — Ольга посмотрела на неё с нескрываемым недоверием. — После всего, что было? После того, что я наговорила тебе вчера ночью? Про слоников и про моль?
— Слоников мне по-прежнему очень жалко, — улыбнулась Катя. — Но в одном ты права, пыли в этой квартире и правда было многовато.
А насчет моли... Знаешь, моль способна проесть огромную дырку в самом дорогом дизайнерском платье. Так что никогда не недооценивай меня, сестренка.
Они обе негромко рассмеялись. Впервые за долгие десять лет это был искренний, настоящий общий смех. Смех двух взрослых женщин, которые вдруг отчетливо поняли, что они больше не одиноки в этом мире.
***
Позже, когда ужин был закончен, а посуда вымыта (Ольга на этот раз сама вызвалась вытирать тарелки полотенцем), они перешли в гостиную.
Ольга начала медленно разбирать ту самую коробку со слониками.
— Смотри, — она бережно достала самого маленького слоника, того самого, что вчера чуть не улетел в мусор. — У него на пузе что-то написано, кажется.
Катя взяла фигурку в руки. На самом дне, мелким, бисерным, но узнаваемым почерком тети Зины, было выведено: «Семья — это единственное в жизни, что нельзя продать или выбросить. Берегите друг друга, девочки».
— Она знала, — прошептала Катя. — Она всё заранее знала.
— Старая лиса, — Ольга шмыгнула носом. — Даже после см.ерти ухитряется читать нам свои нотации.
— Оля, — Катя серьезно посмотрела на сестру. — Эти люди... они ведь совсем не шутили сегодня. Что мы реально будем делать через неделю?
— Я не знаю, Кать. Честно. Я боюсь. Я так боюсь, что у меня внутри всё просто леденеет от уж.аса.
— Мы не отдадим им эту квартиру. Никогда. Это наш дом. Наша крепость. Мы найдем законный выход. Ты ведь у нас признанный мастер маневров, — Катя подмигнула. — Давай, включай свой мозг светской львицы. Как нам обмануть эту систему?
— Ну... — Ольга задумчиво прикусила нижнюю губу. — У меня уже есть пара идей. Но для этого нам понадобится очень много наглости, твои познания в юриспруденции и, возможно, одна очень старая тетрадка с компроматом, которую я прихватила с собой, уходя от Марка.
— Компромат? — Катя удивленно подняла бровь. — Это звучит крайне интересно.
— О да. Марк был не только вором, но и очень тщеславным человеком. Он записывал абсолютно всё. Каждую взятку, каждое имя, каждую дату. Я думала, это просто его личный дневник, а оказалось — настоящий страховой полис.
Я долго не хотела его использовать, просто боялась за свою жизнь... Но теперь, когда у меня есть ты...
— У нас есть мы, — твердо поправила Катя.
Ночь окончательно опустилась на Москву. В старой квартире на Большой Никитской горел теплый свет только в одном окне.
Две женщины, такие разные и такие похожие, сидели над грудой бумаг и старой затрепанной тетрадкой, планируя свою самую первую совместную битву.
Обиды десятилетней давности никуда не исчезли в одночасье — они просто стали какими-то мелкими и совершенно незначительными на фоне реальной, осязаемой опасности.
Вадим был окончательно забыт. Прошлые ссоры — отброшены за ненадобностью. Осталось только одно важное: две сестры, связанные общим горем, общей квартирой и общим неистребимым желанием выжить.
— Катя? — негромко позвала Ольга, когда они уже собирались расходиться по своим комнатам.
— Да?
— Спасибо тебе. За то, что не вызвала полицию на меня вчера ночью.
— Я бы её и так не вызвала, ты же знаешь. Я терпеть не могу всю эту бесконечную бумажную волокиту и протоколы.
— Врешь ведь сейчас.
— Вру, конечно, — улыбнулась Катя. — Спи уже, «львица». Завтра нас ждет очень тяжелый день.
Катя легла в кровать, и на этот раз долгожданный сон пришел почти мгновенно. Ей снилась тетя Зина. Она стояла на освещенной сцене Большого театра, такая же прямая, гордая и молодая, и неистово аплодировала.
А в соседней комнате Ольга долго ворочалась. Впервые за долгое-долгое время ей совсем не хотелось плакать — теперь она не одна.