Игнат думал, что на этой заброшенной стройке в глуши его ждет только тишина и пенсия. Но судьба решила иначе. В одну вьюжную ночь он нашел тех, кого искать не стоило. Он мог просто закрыть глаза, позвонить «куда следует» и жить дальше. Но он открыл дверь. Три чужие судьбы ворвались в его дом, принеся с собой запах страха, крови и больших денег. Игнат еще не знал, что это решение заставит его вспомнить прошлое, которое он так старательно топил в водке...
***
— Полкан, заткнись! — рыкнул я в темноту. — Кого там черт носит в такую погоду?
Пес не унимался. Он не просто брехал, как на зайца или лису. Он выл. Тягуче так, с подвыванием, от которого мороз по коже продирал даже через ватник. Я скинул ноги с топчана. Спина привычно хрустнула, напоминая о возрасте и сырости вагончика.
Шестой год я тут куковал. Охранял, прости Господи, «элитный коттеджный поселок», который инвестор бросил еще на стадии фундамента. Лес, бетонные коробки и я. И Полкан.
Я накинул бушлат, сунул ноги в валенки. Взял фонарь. Подумал секунду и снял со стены двустволку. Мало ли. Волки в этом году совсем обнаглели, к самым мусорным бакам выходят.
Ветер сбил с ног сразу, как только я открыл дверь. Метель выла так, что казалось, будто сама природа сошла с ума.
— Ну где ты там? — крикнул я псу.
Полкан крутился у кромки леса, возле оврага, где мы обычно сваливали строительный мусор. Я посветил фонарем. Луч выхватил из снежной круговерти что-то темное, бесформенное. Мешок? Кто мог выкинуть мешок ночью в лесу?
Я подошел ближе. Полкан скулил и тыкался носом в сугроб.
— Фу! Отойди!
Я наклонился и отшатнулся. Из снега торчала рука. Тонкая, синяя, в разодранном рукаве дорогой, но грязной куртки.
— Твою ж мать... — выдохнул я.
Разгреб снег. Их было трое. Женщины. Сбились в кучу, как щенки, пытаясь согреть друг друга. Одна, та, что постарше, лежала сверху, закрывая собой остальных. Глаза закрыты, на ресницах иней. Мертвая?
Я приложил пальцы к шее. Жилка билась. Слабо, ниточкой, но билась.
Вторая, совсем девчонка, вдруг распахнула глаза. Безумные, огромные, полные животного ужаса.
— Не надо... — прошептала она одними губами. — Не отдавайте нас...
— Кому отдавать, дура? — рявкнул я, чувствуя, как адреналин бьет в виски. — Встать можете?
Она замотала головой.
Я выругался. Громко, грязно. Знал ведь: не к добру это. Не может быть в лесу, в тридцати километрах от трассы, трех баб в домашней одежде.
— Полкан, домой! — скомандовал я.
Подхватил ту, что лежала сверху. Легкая, как пушинка. Кости да кожа.
— Потерпи, милая. Сейчас в тепло.
Пока тащил их по очереди в вагончик, проклинал все на свете. И свою дурную голову, и инвестора, и этот проклятый лес. Но бросить не мог. Не по-людски это.
***
В вагончике сразу стало тесно. И душно. Запахло мокрой псиной и чем-то еще... Больничным, что ли? Лекарствами и гноем.
Я растопил буржуйку так, что она загудела. Поставил чайник.
Та, что постарше — на вид лет сорок, лицо жесткое, скуластое — очнулась первой. Она не стонала. Она сразу села, шаря руками по поясу. Искала что-то. Оружие?
— Нету у тебя ничего, — сказал я, помешивая угли. — И не дергайся. Я вам чаю налил.
Она посмотрела на меня. Взгляд тяжелый, не женский. Волчий взгляд.
— Ты кто? — хрипло спросила она. — Мент? Или из «Санатория»?
— Сторож я. Игнат. Пей давай.
Две другие лежали на моей койке. Одна — блондинка, красивая, но лицо разбито в мясо. Вторая — та самая девчонка, лет семнадцати, не больше. Она тряслась так, что зуб на зуб не попадал.
— Где мы? — пискнула малая.
— В раю, блин, — огрызнулся я. — На стройке вы. Забытой богом и людьми. Откуда вы такие нарядные?
— Не твое дело, дед, — отрезала старшая. — Нам бы отлежаться пару часов. И уйдем.
— Куда ты уйдешь? — я хохотнул. — Там минус тридцать. У подруги твоей, — я кивнул на блондинку, — нога, похоже, сломана. А у мелкой жар. Далеко собрались?
Старшая — я про себя назвал ее Волчицей — сжала кулаки.
— Лучше сдохнуть в сугробе, чем обратно.
— Да откуда «обратно»-то? — не выдержал я. — Из тюрьмы сбежали?
— Хуже, — тихо сказала блондинка, приоткрыв один глаз. — Из «Благодати».
Я поперхнулся дымом. «Благодать». Слышал я про этот элитный реабилитационный центр. За высоким забором, с охраной, как у президента. Говорили, там лечат жен богатеев от депрессии и наркотиков. А местные шептались, что там секта какая-то. Или бордель для своих.
— Так вот оно что... — протянул я. — И что, ищут вас?
— Ищут, — Волчица встала, пошатнулась, но устояла. — И если найдут нас здесь — тебя тоже грохнут, дед. Не спросят, как звали.
***
Утро выдалось серым. Метель стихла, но небо висело низко, давя на крышу вагончика.
Блондинка, которую звали Лена, стонала во сне. Нога распухла, посинела. Нужен был врач. Но какой врач в такой глуши?
Я достал из аптечки старый анальгин и бинты.
— Давай перевяжу, — буркнул я.
— Не трогай ее! — взвизгнула мелкая, ее звали Катя.
Она вскочила с койки, схватила со стола кухонный нож. Руки дрожат, глаза бешеные.
— Отойди! Вы все одинаковые! Только тронь!
— Ты дура, что ли? — я спокойно смотрел на нож. — Я ей шину наложу. Иначе гангрена будет. Хочешь без ноги подругу оставить?
— Катя, сядь! — приказала Волчица (ее звали Марина). — Он дело говорит.
Катя, всхлипывая, опустила нож.
— Я боюсь... — зарыдала она, размазывая сопли по чумазому лицу. — Они приедут... Они нас на куски порежут... Дядя Игнат, миленький, у вас есть телефон? Позвоните маме!
— Нету тут связи, — отрезал я. — Глушилка стоит где-то, или просто яма. Только рация у меня, служебная. Но она только с базой в городе связывает.
— Вызови помощь! — взмолилась Лена. — Полицию!
Марина горько усмехнулась.
— Какую полицию, Лена? У начальника «Благодати» полгорода куплено. Твой мент нас первым делом ему и сдаст.
Я молча накладывал шину. Руки помнили. Афган, Чечня... много где приходилось латать людей подручными средствами.
— И что делать будете? — спросил я.
— Нам бы до трассы, — сказала Марина. — Там попутку поймаем.
— Ага, поймаете. Или вас поймают.
Вдруг Катя метнулась к вешалке, где висела моя куртка.
— Стой! — рявкнул я.
Она выхватила ключи от снегохода.
— Я не останусь здесь! Я уеду! Сама!
— А ну отдай! — я шагнул к ней.
— Не подходи! — она завизжала, как резаная. — Я тебя пырну!
— Катя!!! — заорала Марина. — Прекрати истерику!
— Вы не понимаете! — билась в истерике девчонка. — Он нас сдаст! Он старый, ему деньги нужны! Он нас продаст!
Я смотрел на нее и видел не истеричку, а загнанного зверя. Такого же, каким был я тридцать лет назад.
— Дура ты, — сказал я тихо. — Были бы нужны деньги, я бы вас еще ночью в сугробе добил и карманы обшарил. Сядь и пей чай. Остыл уже.
***
Днем я вышел проверить периметр. Полкан бежал рядом, прижимая уши. Он чувствовал чужих раньше меня.
На просеке, метрах в пятистах, я увидел следы снегохода. Свежие. Не мои.
Кружили. Нюхали.
— Нашли, — сплюнул я в снег.
Вернулся в вагончик. Бабы сидели тише воды. Поняли по моему лицу — беда.
— Едут? — коротко спросила Марина.
— Следы есть. Скоро будут гости.
— Дай ружье, — потребовала она.
— Ага, разбежался. Чтобы ты тут перестрелку устроила? Сидите тихо. В подпол лезьте.
— Я не полезу! — опять начала Катя. — Там крысы! Там темно!
— Там жизнь, дура! — я схватил ее за шкирку, как котенка, и подтащил к люку. — Лезь, я сказал! — я откинул крышку люка, который сам вырезал в полу два года назад, чтобы хранить картошку в вырытой под вагончиком яме. Пикнешь — сама виновата будешь.
Загнал их в тесный, сырой подпол. Накидал сверху старых телогреек, половик постелил. Поставил сверху тяжелый ящик с инструментами.
— Сидеть и не дышать. Даже если меня резать будут — молчать. Поняли?
Из подпола донесся сдавленный всхлип.
Я налил себе стопку водки. Выпил. Закусил огурцом. Ружье повесил на стену, но патроны в карман сунул.
Через десять минут послышался рев мотора. Подъехали. Джипы. Два черных. Прут прямо по целине, не жалея подвески.
Вышли. Пятеро. В камуфляже, но не военные. Частники. Морды сытые, наглые. У одного автомат на шее болтается.
***
Стук в дверь был такой, что петли заскрипели.
— Хозяин! Открывай! Разговор есть!
Я открыл. Стою на пороге, в майке-алкоголичке, с сигаретой в зубах. Изображаю похмельного деда.
— Чего надо? — щурусь от света. — Частная территория. Посторонним вход воспрещен.
Старший из них, здоровяк с перебитым носом, ухмыльнулся.
— Да мы не посторонние, батя. Мы соседи. Из «Благодати». Слыхал?
— Слыхал. Лечите там богатеньких. А ко мне чего приперлись? Водки нет, сразу говорю.
— Не водка нужна. Бабы от нас сбежали. Три штуки. Больные на голову, опасные. Не видел?
Он шагнул внутрь, оттесняя меня плечом. Остальные топтались у крыльца.
— Куда прешь? — я загородил дорогу. — Обувь сними!
— Ты не борзей, дед, — здоровяк окинул вагончик цепким взглядом. — Следы к тебе ведут.
— Какие следы? — я развел руками. — Вчера зайца гонял. А баб тут отродясь не было. Я один живу, как бирюк. На кой мне ваши психички?
Здоровяк прошел к столу. Увидел три кружки с недопитым чаем.
— Один, говоришь? А кружек три.
Сердце ухнуло куда-то в пятки.
— Так это... — я почесал затылок. — С собакой чай пью. И домовому наливаю. Скучно мне, сынок.
— Шутник, — процедил он.
Вдруг один из тех, что на улице, крикнул:
— Командир! Тут кровь на снегу! Возле дровницы!
Здоровяк изменился в лице. Улыбка сползла, глаза стали стеклянными.
— Ну все, дед. Кончились шутки. Где они? Говори, или халупу твою сожжем вместе с тобой.
***
— Нет их здесь! — я уперся. — Раненый кабан приходил, кровь его!
Удар прилетел в солнечное сплетение. Я согнулся пополам, хватая ртом воздух.
— Обыскать все! — рявкнул Командир.
Они перевернули все вверх дном. Я сидел на полу, сплевывая кровь, и молился, чтобы Катя не закричала. Полкан рвался с цепи, хрипел, но я знал — спущу, пристрелят пса сразу.
— Пусто, командир! — доложил один через пять минут. — Как сквозь землю провалились.
Здоровяк подошел ко мне, присел на корточки. Дуло пистолета уперлось мне в лоб. Холодное.
— Слышь, дед. Я знаю, что они были здесь. Запах женский. Духи дорогие. Ты их спрятал. Куда дел? Вывел тропой?
— Не знаю я ничего... — прохрипел я.
Он взвел курок.
— Считаю до трех. Раз...
В вагончике повисла тишина. Я слышал, как тикают ходики на стене.
— Два...
Вдруг из-под пола раздался чих. Громкий, детский чих.
Здоровяк замер. Потом медленно расплылся в улыбке.
— А вот и мышки...
Он встал и пнул ящик с инструментами. Откинул половик.
— Вылезайте, красавицы!
Первой вылезла Марина. В руке у нее был мой старый охотничий нож, который я забыл в подполе.
— Не подходи, сука! — зарычала она.
— Ого! — здоровяк отшатнулся. — С характером! Взять их!
Началась свалка. Марина кинулась на ближайшего, полоснула по руке. Тот заорал. Катя визжала. Лену они просто выволокли за волосы.
Я воспользовался моментом. Пока они вязали баб, я рванулся к стене. Не к ружью — не успел бы. К щитку.
Рубильник вниз.
Свет погас.
В вагончике стало темно, как в могиле. Только маленькое окошко буржуйки светилось красным глазом.
— Что за хрень?! — заорал Командир.
— Полкан, фас!!! — крикнул я, что было мочи.
Стекло окна разбилось, и в вагончик влетел пес. Я знал, что он сорвется. Он ненавидел чужих.
Начался ад. Рычание, крики, выстрелы вслепую. Я упал на пол и по-пластунски к выходу. Нащупал чью-то ногу, дернул. Тело рухнуло.
Схватил свою двустволку со стены. На ощупь.
Вывалился на крыльцо.
— Выходи! — заорал я, стреляя в воздух. — Следующий в голову пойдет!
Внутри стихло.
— Дед, ты не дури! — голос Командира дрожал. — Пса убери! Он мне горло порвет!
— Выпускай баб! — орал я. — Иначе гранату кину!
Нет у меня никакой гранаты. Но страх — великая сила.
***
Они вышли. Пятясь, держа руки на виду. Полкан держал их у крыльца, скаля зубы. Шерсть дыбом, морда в крови — чужой или своей, не разобрать.
— Уходите, — сказал я, целясь Командиру в живот. — Сели в машины и уехали.
— Ты покойник, дед, — прошипел он. — Мы вернемся. И сожжем тут все.
— Когда вернетесь, тут уже ОМОН будет, — соврал я. — Я по рации передал, что нападение на объект. Вертушка через час будет.
Блеф. Чистый блеф. Но они поверили. Или просто не захотели связываться с психом и бешеной собакой.
Погрузились в джипы. Рванули так, что снег столбом.
Я опустил ружье. Ноги подкосились.
Бабы сидели на крыльце. Живые.
Марина подошла ко мне. Лицо в ссадинах, куртка порвана. Обняла. Крепко, по-мужски.
— Спасибо, батя.
— Да идите вы... — махнул я рукой. — К лешему.
Мы сидели потом, пили чай. Лена плакала, Катя молча гладила Полкана. А я думал о том, что завтра мне придется собирать манатки. Не простят они. Сожгут.
— Уезжать вам надо, — сказал я. — Сейчас. На снегоходе до станции доброшу. А там товарняки ходят. Договорюсь с машинистом, знакомый мой.
— А ты? — спросила Лена.
— А что я? Я старый. Мне терять нечего. Лес большой, спрячусь.
На станции, когда я сажал их в вагон с углем, Катя вдруг сунула мне в руку что-то.
— Это вам. Возьмите.
Я разжал ладонь. Золотой кулон. Дорогой, наверное.
— Не надо, — хотел вернуть.
— Бери, дед! — крикнула Марина уже из вагона. — Продашь — дом купишь. Нормальный, не вагончик.
Поезд тронулся. Я стоял и смотрел им вслед, пока красные огни не растворились в метели.
Вернулся я на заимку. Собрал вещи. Взял Полкана. И поджег этот чертов вагончик. Пусть думают, что сгорел я.
Ушел в тайгу, на дальний кордон к леснику знакомому.
Прошел год. Живу тихо. Но иногда, когда ветер воет в трубе, мне кажется, что я слышу тот самый детский чих из подпола. И думаю: правильно ли я поступил?
Мог бы сдать их. Получил бы премию. Жил бы спокойно.
А так — бомж бомжом. Но зато совесть чистая. И Полкан рядом. А что еще мужику надо?
В сказках за добро платят добром, а в реальности Игнат получил скитания и землянку вместо теплого угла. Стоит ли чистая совесть такой цены — встречать старость бомжом, пока спасенные тобой живут полной жизнью?