Воскресенье перед тем, как мир должен был сжаться, Виктор пришел на набережную Москвы-реки. Он никогда не рыбачил по выходным, предпочитая уединение будних дней, предназначенное мужчинам, которым больше некуда идти. Но это воскресенье было репетицией пустоты. Удочка в его руках казалась чужой конечностью. На воде солнце было бледной монетой за пеленой испарений — свет без обещаний.
Набережная была пустынна. Никаких собратьев-наркоманов городской ловли. Тишина давила на барабанные перепонки, густая от запаха дизеля и мокрой собаки, исходящей от камня. Он сгорбился на холодном граните, темным узлом в утренней серости. В голове эхом отдавалось число — 500. Последние рубли. Его отец, токарь, «Герой Социалистического Труда», измерял свою жизнь микронами и весом готовой стали. Жизнь Виктора теперь измерялась единицами тишины, и его запас подошел к концу.
Он закинул леску. Вода цвета затупленного лезвия поглотила крючок беззвучно, без ряби. Это был акт капитуляции.
И тогда он почувствовал — не звук, а сдвиг в плотности мира, воздух сгустился рядом с ним. Он обернулся. На берегу стоял мужчина и смотрел на воду так, словно был вылеплен из той же утренней серости.
— Я могу вам помочь? — голос Виктора прозвучал напряженно. Он сделал жест удочкой. — Здесь есть место.
Незнакомец ответил: «Привет», — и замер.
Виктора пробрала дрожь. Вот оно. Ограбление, убийство, точка. — Что вам нужно? — потребовал он. — Кто вы?
Мужчина не отвел глаз от воды. — Я есмь.
«Ненормальный урод», — подумал Виктор. Но абсолютная пустота набережной ощущалась как пустая сцена. Он решил подыграть. — Что ж, — произнес он, и в горле пересохло. — Я Иван. — Он использовал имя отца, талисман против неизвестности.
Появилось ощущение странной безмятежности, как будто в центре урагана. Виктор увидел возможность — не для того, чтобы постигнуть истину, а взять верх. Способ победить.
— Ты ответишь смертному?
— Отвечу.
— Откуда мы приходим?
— Из тоски.
— Куда мы уходим?
— В тоску.
— В чем цель?
— Увидеть то, что перед тобой.
Ответы был как камни, которые бросают в глубокий колодец, и падение которых неслышно. В Викторе ощутил как на него снизошло вдохновение - знакомый приступ своего фирменного циничного остроумия. Идеальная шутка. Вот! - попался!
— Можешь ли ты создать камень настолько тяжелый, что сам не сможешь его поднять?
— Могу, Виктор Иванович. — Голос мужчины был тишиной после хлопнувшей двери. — Но написано: «Не искушай Господа Бога твоего». Желаешь этого?
Холодная, свинцовая тяжесть упала в желудке Виктора. «Это чувство, когда подписываешься в заявлении на увольнение», — подумал он.
— Желаю.
— Вот.
Незнакомец кивнул в сторону скамейки.
Среди грубых булыжников один был иным. Идеально гладкая, приплюснутая сфера неприметного серого цвета. Виктор наклонился и поднял его. Он был холодным, неестественно холодным. Как будто вытягивал тепло из ладони. Холод пополз вверх по руке. Это был холод отцовской мастерской зимой, холод сырой стали до обработки. Он перевернул его. Взвесил на руке. Он весил ровно столько, сколько должен был весить камень такого размера, но одновременно он как будто и не имел веса, и был тяжёлым как вся Вселенная.
Он поднял глаза. Набережная была пуста. Он остался один.
Больше он не встречал Бога. Сокращение произошло во вторник.
Увольнение пришло, как и положено, на электронную почту. Без звонка от начальства, которое само, наверное, уже метало удочки в каком-нибудь пруду за МКАДом. «В связи с оптимизацией штата… Выражаем благодарность за многолетнюю…» Виктор прочел письмо, стоя у окна в своей однушке в Бутово. За окном копошился типовой микрорайон, такой же серый, как камень в его кармане. Он положил ладонь на шершавую ткань куртки, нащупал холодный овал. Не удивление, не гнев — просто подтверждение. Мир сжимался, как и обещал. Его профессиональная жизнь, и без того хилая, теперь окончательно выдыхалась. Он был инженером-проектировщиком систем вентиляции, человеком невидимых потоков, который вдруг обнаружил, что дышать больше нечем.
Теперь он носил камень в кармане. Пальцы находили его гладкую, холодную поверхность во время собеседований. Большой палец выводил его идеальную кривую над банковскими выписками, где цифры становились все тоньше, как лед в конце марта. Он не думал о Боге. Он думал только о весе вопроса, получившего полный ответ. На его ладони лежала окончательная, неизменная сумма его собственного остроумия.
Первые недели были заполнены странным, почти лихорадочным ожиданием. Он ловил себя на том, что вглядывается в лица прохожих в метро, в кассирш в «Пятерочке», в задумчивого старика на лавочке — не Он ли? Но нет. Бог не появлялся. Мир просто продолжал тихо съеживаться: закрылся любимый книжный на углу, подорожал проезд, знакомые всё чаще говорили не о планах, а о выживании. А камень был просто камнем. Или не просто.
Он экспериментировал. Клал его на кухонные весы — те показывали ровно 428 граммов. Взвешивал в руке — и чувствовал, как под его тяжестью кости вот-вот треснут. Пытался уронить — он падал на линолеум с мягким, глухим стуком, не оставляя вмятин. Однажды, в приступе отчаяния, Виктор занес его над раковиной, намереваясь швырнуть со всей силы. Но в последний момент рука отказалась повиноваться. Не страх, а физическая невозможность, как будто он пытался оторвать от пола две свои ноги одновременно . Камень был приговором, который нельзя было отменить, лишь носить с собой.
Деньги таяли. Он продал старый ноутбук, коллекцию советских значков отца, потом — дорогую японскую катушку, которую когда-то берег для особых случаев. Особых случаев больше не предвиделось. Наступила поздняя осень, та, когда дождь уже не очищает, а лишь размазывает грязь. Виктору позвонила Ольга, бывшая жена.
— Толя сказал, тебя сократили, — без предисловий. Ее голос звучал устало. — Коля в следующем году поступать, репетитор по математике — золотые горы. Алименты, Виктор. Они не исчезают по волшебству.
— У меня нет денег, Оля.
— Их ни у кого нет. Но ты должен.
Он молча сжал камень в кармане. Холод проник через ткань.
— Я что-то найду.
— Найди. И, Виктор… — она замолчала. — Береги себя. Выглядишь в последний раз… не важно.
Он повесил трубку и долго сидел, глядя в стену. «Береги себя». Бессмысленный, ритуальный звук, как «будь здоров» после чихания. От чего беречь? От пустоты? Она уже здесь, внутри, и у нее есть точный вес — 428 граммов.
Ему удалось найти подработку. Не инженером. Монтажником-наладчиком «умных домов» в фирме, которой управлял бывший однокурсник, разбогатевший на волне тотальной подозрительности к обычным розеткам. Работа была физической, грязной, унизительной для человека, когда-то чертившего схемы. Он тянул провода в потолочных перекрытиях новостроек-муравейников, пахнущих штукатуркой и тоской. Коллеги, молодые парни из Подмосковья, звали его «профессором» и посмеивались над его аккуратностью. Но платили день в день. Иногда наличными.
Именно на этой работе он снова ощутил — не присутствие, а его след. Они устанавливали систему в огромной квартире на Остоженке. Хозяин, мужчина лет пятидесяти в дорогом кашемировом кардигане, наблюдал за ними с видом исследователя, изучающего редких насекомых. Когда работа была почти закончена, он подошел к Виктору, копавшемуся в коммутационном шкафу.
— Интересно, — сказал хозяин тихо, так, чтобы не слышали молодые. — Вы совсем не похожи на монтажника. В глазах… другое измерение.
Виктор вздрогнул, ударился головой о стенку шкафа.
— Простите?
— Ничего. Заболтался. — Мужчина улыбнулся, но глаза оставались серьезными, оценивающими. — Мир становится проще, да? Все эти технологии. А вопросы остаются прежними. Тяжелыми.
Он посмотрел прямо на карман Виктора, где лежал камень, как будто видел его сквозь ткань.
— Иногда кажется, что единственный вес, который нам дан нести, — это вес наших собственных вопросов. Не находите?
Виктор не нашел, что ответить. Он лишь кивнул, чувствуя, как холод камня прожигает ему бедро. Мужчина развернулся и ушел, оставив после себя шлейф дорогого парфюма и ощущение щемящей, необъяснимой потери. Виктор так и не узнал его имени. Но он понял: Бог не будет являться ему снова на пустой набережной. Он будет мелькать в чужих словах, во взглядах незнакомцев, в случайных фразах, застревающих в памяти. Он будет разлит в сжимающемся мире, как дрожь в воздухе перед грозой.
Ночь за ночью Виктор просыпался от ощущения падения. Рука инстинктивно лезла в карман пижамы, где лежал камень, стоявший теперь на тумбочке вместо будильника. Он брал его в ладонь, и падение прекращалось. Он был якорем в абсолютной пустоте. Он был доказательством. И в этом заключался самый страшный парадокс: этот предмет, данный как знак божественного всемогущества (или божественной насмешки), стал единственной незыблемой точкой в рушащейся вселенной Виктора. Отец верил в металл, в обработанную поверхность, в ГОСТ. Виктор верил в холодный, немой камень.
Он начал замечать других. Не Бога, а людей с таким же пустым, отрешенным взглядом. Женщина в метро, безучастно смотрящая на схему линий, как на карту несуществующих земель. Молодой парень, застывший у витрины банка с рекламой кредитов. Старик на рынке, безуспешно пытавшийся продать пару старых, начищенных до блеска сапог. В их глазах не было паники. Была принятая тяжесть. У каждого, возможно, был свой невидимый камень в кармане. Свой окончательный ответ на глупый вопрос.
Однажды, в особенно скверный день, когда заказчик отказался платить, сославшись на вымышленные недоделки, Виктор пришел в парк. Не на набережную, нет, то место он теперь обходил стороной. Он сел на промозглую скамейку, достал камень и положил его рядом с собой. Проходила мать с ребенком. Мальчик, лет пяти, вырвался, подбежал.
— Что это? — спросил он, указывая на камень.
— Камень, — хрипло ответил Виктор.
— Можно потрогать?
Виктор кивнул. Мальчик протянул руку, дотронулся до гладкой поверхности и сразу отдернул пальцы.
— Холодный! Он какой-то не такой.
— Не такой, — согласился Виктор.
Мать подозвала сына, бросив на Виктора взгляд, полный подозрения. Они ушли. Виктор смотрел на камень. «Не такой». Идеальное определение. Он был не таким, как все. Он был единственным подлинным предметом в мире бесконечно тиражируемых подделок. В мире, где работа, любовь, будущее оказались бутафорией, этот камень был чудовищно, неопровержимо реален.
Зима пришла рано и властно. Виктору предложили постоянную работу монтажником, но в другом конце города. Три часа на дорогу в одну сторону. Он согласился. Теперь его жизнь свелась к маршруту: Бутово — метро — электричка — автобус — стройка. Обратно. Во время этих переездов он иногда дремал, и ему снились сны. Не о Боге или отце, а странные, статичные сны. Он видел камень, лежащий на столе в пустой комнате. Комната постепенно наполнялась водой. Вода поднималась, покрывала камень слой за слоем, но он не двигался, не пытался всплыть. Он просто лежал на своем месте на столе, и вода обтекала его, принимая его форму. Виктор просыпался с ощущением, что он и есть та самая комната, а камень — единственная твердая часть его собственного существа.
На работе произошел несчастный случай. Молодой коллега, Витёк, сорвался с неустойчивых мостков и сломал ногу. Суета, крики, скорая. Пока ждали врачей, мальчик лежал бледный, сжимая зубы от боли. Виктор сидел рядом, не зная, что сказать. И вдруг он сунул руку в карман, вытащил камень и вложил его в потную ладонь Витька.
— Держи, — пробормотал он. — Не думай ни о чем. Просто держи.
Витёк, удивленный, сжал камень. И Виктор увидел, как дрожь в его теле стала слабее, дыхание — глубже. Парень уставился на серый овал в своей руке, будто впервые в жизни видел что-то по-настоящему цельное.
— Что это? — прошептал он.
— Якорь, — сказал Виктор. Позже, когда Витька увозили, он попросил вернуть камень. Тот нехотя разжал пальцы. В его глазах было что-то новое — не понимание, а смутное узнавание. Узнавание тяжести, которая не убивает, а удерживает на месте.
После этого случая что-то изменилось. Не во внешнем мире — тот продолжал сжиматься, новости становились все мрачнее, цены росли. Изменилось что-то внутри. Страх, постоянный спутник последних месяцев, отступил. Его место заняла тихая, каменная уверенность. Он платил алименты, копейка за копейкой. Общался с Колей по видеосвязи, помогая ему с геометрией, чертя на экране параллелепипеды и сферы. Сын, унаследовавший дедовскую смекалку, однажды спросил: «Пап, а что тяжелее — тонна пуха или тонна этой вот стали?» Виктор улыбнулся. «Зависит от того, где ты ее несешь, сынок. Зависит от кармана».
Он снова начал рыбачить. По будням, рано утром, перед работой. Не на Москве-реке, а на маленьком, заброшенном пруду на окраине Бутово, куда, по слухам, когда-то сбрасывали отходы какого-то завода. Рыбы здесь почти не было, но это не имело значения. Он приходил, садился на ржавое ведро, закидывал удочку. И ждал. Не клева, а просто тишины, которая теперь не давила, а обволакивала. Камень лежал у его ног, на земле, покрытой пожухлой травой. Он стал частью ритуала.
Однажды морозным утром, когда лед уже схватился у берегов тонкой, хрупкой коркой, он увидел старика. Тот медленно шел по тропинке, опираясь на палку. Остановился неподалеку, смотрел на серую воду. Потом подошел ближе.
— Клюет? — спросил старик хриплым голосом.
— Нет, — ответил Виктор.
— И не будет. Здесь давно все умерло. Кроме лягушек, пожалуй.
— Я не за рыбой.
Старик кивнул, как будто это был самый естественный ответ в мире. Он посмотрел на камень у ног Виктора.
— Необычный булыжник.
— Подарок, — сказал Виктор.
— Тяжелый?
— Да.
Старик помолчал.
— Мой отец тоже любил камни. Геолог был. Говорил, в каждом камне — своя история мира. Самая честная история. Ее не перепишешь.
Он постоял еще минуту, потом повернулся и пошел прочь, шаркая валенками по мерзлой земле.
Виктор посмотрел на камень. «История мира». В его истории мира был токарный станок, запах машинного масла, отец, гордящийся перевыполнением плана на 230%. Была любовь к Ольге, такая острая вначале, что казалось, ею можно резать стекло, и ее медленное, незаметное истирание в пыль быта. Была гордость за диплом, за первую зарплату, за проект вентиляции торгового центра, который теперь, наверное, тоже стоял полупустым. Была встреча на набережной, перевернувшая всё. И теперь — вот этот холодный, гладкий объект, вместивший в себя всё: и вопрос, и ответ, и того, кто задал, и того, кто ответил.
Он взял камень в руку. Он был тяжелым. Невыносимо тяжелым. Он был легким, как пушинка. Он был именно тем, чем был.
Виктор поднялся, отряхнул штаны. Время было идти на работу. Он закинул рюкзак за спину, сунул камень в глубь кармана, где тот занял свое привычное, отчеканенное место. Он шел по промерзлой тропинке к остановке автобуса, и его шаг был твердым. Он не знал, что будет завтра. Не знал, найдет ли он когда-нибудь другую работу, помирится ли с Ольгой, вырастет ли из Коли хороший человек. Мир сжимался, и это было фактом, таким же неоспоримым, как гравитация.
Но теперь у него был свой камень. Своя невозможная тяжесть. Своя мера.
И этого, как ни странно, оказалось достаточно.